— Мам, я взрослый же, я поем, как до дома доберусь, — пробормотал я, и внутри что-то ёкнуло от этой её простой заботы о супчике, пока в моей голове ещё стоял гул от выстрелов и в ноздрях ощущался запах пороха и крови.

— Взрослый, — с горькой усмешкой повторил отец. — Взрослый — это когда ответственность есть какая-то. А не когда родителей в чёрный список заносит, чтобы от проблем спрятаться. Или чтобы мы тебе не мозолили глаза?

В его словах не было злобы. Была та самая учительская, убийственно точная констатация факта, от которой хотелось либо спорить до хрипоты, либо просто согласиться.

— Прошу меня простить, мам, пап, это была временная мера, — соврал я, чувствуя себя гадко за Славу.

— Нам Оксана Евгеньевна звонила, — перебила мама, её лицо вдруг озарилось робкой, но настоящей надеждой. — Говорит, ты… ты хочешь в педколледж поступать? Заочно?

Отец наконец перевёл на меня прямой взгляд. В его глазах мелькнуло нечто вроде одобрения. Сухого, скупого, но одобрения.

— Педагогический… Это достойно, — произнёс он, выпрямляя спину, как будто я уже надел мантию преподавателя. — Детей учить — это хорошая профессия. Уважаемая. Хоть какая-то стабильность в жизни появится. А не ваши тревоги да усиления… — он махнул рукой, заключая в этом жесте всю мою нынешнюю жизнь с её перестрелками, трупами и конспирацией.

Забавно, да?.. Именно структура дала возможность им сейчас со мной говорить. А позволила бы какая-нибудь другая нормальная работа? Вызвал бы меня начальник на ковёр и строго так спросил: «Слав, ты чё, совсем охренел, ты почему с родителями не общаешься⁈» Вот уж не думаю!

И что такое нормальная работа? Не будь в моей жизни заданий от Дяди Миши, что бы я делал? Поехал бы в Африку, всё, ЗП в три раза больше. Правда, там температура плюс пятьдесят, и лихорадки, и насекомые. Но что-то жизнь обычного мента для меня в этой моей инкарнации не улыбалась. А уж на завод или магазин какой охранять и подавно.

— Мы так рады, Славочка! — не удержалась мать, и её глаза заблестели. — Значит, одумался? Всё-таки на хороший путь встаёшь?

— Может, и отчий дом когда-нибудь навестишь? Ты сейчас живёшь-то где? С тем вторым ментом и с двумя бабами? — выдал отец, но уже мягче.

Их лица, полные этой простой, понятной радости за мой «хороший путь», были невыносимы. Они видели просвет в моём мраке, свет в конце тоннеля, который вёл в их маленький, чистый мир с супчиком, геранью и учительской пенсией. Они не видели, что этот тоннель для меня давно обрушен, а я стою по ту сторону, в кромешной тьме, весь в грязи и крови, и просто разыгрываю перед ними спектакль, чтобы не причинять им боль.