Комната гудела голосами. Задержанные пытались что-то говорить, но их просили молчать под предлогом, что посадим в клетку с обоссавшимся бомжом. Жёлтая куртка всё ещё пытался что-то бубнить про «батю», но его уже никто не слушал. И вот, когда бумажная канитель достигла своего пика, дверь скрипнула.
В комнату вошёл один из гайцов, что перепарковывал «крузак». Он был средних лет, с усталым, но сейчас странно оживлённым лицом. Целый капитан. Он легко, почти танцуя, прошёл мимо нас, подошёл к парню в жёлтой куртке, наклонился к его уху. Вся комната затихла, будто на невидимую паузу нажали. Я видел, как губы офицера шевельнулись, произнеся всего три слова: «Батя уже едет». И видел, как вся наглая спесь с лица жёлтого куртки стекла мгновенно, сменившись абсолютной, животной бледностью. Глаза стали круглыми и пустыми. Гаец отошёл, кивнул дежурному, и с той же лёгкой улыбкой растворился в коридоре.
А минут через десять в отделение вкатилась волна свежего воздуха. Та, что пролетает тут, когда открываются двери, впуская в этот мирок свежесть вольного ветра.
— Дежурный! Покажи мне этого ссучёнка, я ему сам всыплю по первое число! — раздался до боли знакомый голос, и я, кажется, понял, кто отец охеревшего мажора…
Он возник в открытом проёме комнаты разборов, словно РОВД было его родным домом и в его вотчину ворвались заигравшиеся дети. Как же мал Златоводск, подумал я, узнавая судью Ребрикова — того самого, кто отчитывал следователя по моему делу, того самого, кто не дал мне сидеть в камере, пока недоразумение не разрешится. Но сейчас он, хоть и полыхал яростью, однако без мантии уже был не суровым и беспристрастным служителем Фемиды, а человеком, который, к его сожалению, имеет такого вот сына.
Его взгляд метнулся по комнате, нащупывая виновника всего этого бардака, и впился в отпрыска. Кирилл (как мы узнали из прав подозреваемого) стоял, сгорбившись, с лицом, ещё алым и опухшим от перцового газа, в наручниках, застёгнутых за его спиной.
Инстинктивная, отцовская ярость дёрнула судью вперёд. Он резко замахнулся, чтобы врезать по наглой, испорченной роже. Но рука, словно наткнувшись на невидимый барьер, застыла в воздухе. Пальцы сжались в кулак и медленно опустились. Он не мог. Не здесь. Не при всех.
И тогда Ребриков, собрав всё своё ледяное самообладание, медленно повернулся. Его взгляд скользнул по усатому сержанту, Вике, по моему взводному и, наконец, упёрся в меня. В его глазах читалось, что я был им узнан. Словно тень из прошлого, младший сержант с того самого процесса, который он так мастерски, с таким хладнокровием к обвинению, развалил.