А подойдя я постучал костяшками пальцев по стеклу.

Из полумрака комнаты к окну выдвинулась фигура. Мужчина восточной внешности, лет пятидесяти, с лицом цвета старого воска, прорезанным глубокими морщинами. Его густые, седеющие брови почти срослись на переносице, создавая постоянное выражение сурового внимания. Он был в поношенной, но чистой домашней футболке с растянутым воротом с надписью «Турция». Его тёмные, почти чёрные глаза оценивающе скользнули по мне, по моему спортивному костюму, задержались на пустых руках, а потом бесстрастно уставились мне прямо в лицо. Он ничего не сказал, только медленно кивнул, давая понять, что слушает.

— Мне пол-литра, — произнёс я, сворачивая две сотенные купюры в тугую трубочку и протягивая их в узкую щель между рамой и створкой.

Его крупная, с узловатыми суставами рука ловко, почти незаметным движением, приняла деньги. Купюры исчезли в темноте комнаты, словно их проглотила тень. Он всё так же молчал, лишь его взгляд на секунду опустился к купюрам, а затем снова вернулся ко мне, ожидая продолжения или готовый в любой момент захлопнуть створку. Тишина затягивалась, нарушаемая только отдалённым гулом улиц и жужжанием бьющейся мухи в углу оконного стекла.

— Ой, друг, — ответил мне мужчина, его голос хриплый, будто просеянный через ту самую щель, — я не продаю же. Но я знаю, где продают. Вон, в соседнем доме. Подойди, скажи, что у Марата нет.

Купюры мне отдали назад. Я кивнул, понимая, что меня рассекретили. Походка, взгляд, слишком прямая спина — для местных, что живут в этих стенах, это читалось как открытая книга. Но мне, в общем-то, было всё равно, где изымать. Главное — изъять.

Переступив через разбитую бетонную плиту, я подошёл к соседнему, такому же жёлтому, но ещё более обшарпанному дому. Окно было похоже на первое, только грязнее. Стекло мутное, заляпанное следами брызг. Я постучал.

— Привет, — произнёс я, пригнувшись к щели, протягивая две сотни. — Мне бы пол-литра! У Марата нет, просто.

Из темноты на меня уставилась физиономия, полностью покрытая сине-зелёными татуировками. Узоры, буквы, паутины — всё сползло в единую размытую маску на лице мужика лет сорока. Он щурился, будто пытаясь разглядеть меня сквозь грязное стекло и собственные наколки.

— А чё, сегодня день полиции, что ли? — раздался хриплый, насмешливый голос. — Таким, как ты, наливают в Кировском РОВД! А Марату передайте, чтобы он нахер шёл. Понял?

Он не кричал. Он говорил спокойно, даже с какой-то усталой издевкой, от которой по спине пробежал холодок. Это было осознание: моя игра закончилась, не успев и начаться. Они здесь все на связи. Один телефонный звонок — и все точки в радиусе километра «отморозятся» до конца нашей смены. А возможно, машину срисовали уже на подъезде к домикам и отзвонились, мол, менты едут!