Новенькая блестящая «эмка» подъехала к самому самолету. Водитель сидел за рулем, а двое одетых в одинаковые серые костюмы стояли с правой стороны машины. Когда я спустился на землю, они сделали три шага навстречу, и тот, что был впереди, представился:
— Здравствуйте. Прокофьев Анатолий Викторович, сотрудник аппарата товарища Маленкова, разрешите ваши документы, товарищ Хабаров.
— Здравствуйте, — ответил я. — Пожалуйста.
Я достал удостоверение личности, развернул его и поднял на уровень чуть ниже глаз встречающего товарища. Прокофьев внимательно посмотрел на документ, сверил фотографию с моим лицом и утвердительно кивнул.
— Партбилет, пожалуйста.
Я убрал удостоверение и молча проделал ту же процедуру с партбилетом. Прокофьев изучал документ дольше, словно проверяя каждую печать и запись.
— Спасибо, товарищ Хабаров. Садитесь, пожалуйста.
Второй встречающий молча стоял сзади. Я поймал его завистливый взгляд, брошенный на мои награды и уважительный на нашивки за ранения. Он открыл передо мною заднюю правую дверь автомобиля, и когда я сел, сам расположился на переднем пассажирском сиденье. Прокофьев в это время быстро обошел «эмку» сзади и занял место рядом со мной.
Водитель сразу тронулся. Мы выехали с территории аэродрома, миновали охрану, и через несколько минут уже были около станции метро «Динамо».
Сказать, что сейчас, в сорок третьем, абсолютно все не так, как станет через восемьдесят лет, нельзя. Ленинградский проспект все равно узнаваем, многие известные здания уже построены. Старый стадион «Динамо» в этой реальности почти новый, его реконструкция была проведена в тридцать шестом году.
У Георгия Хабарова прежнего образца нет никаких воспоминаний о Москве, он просто никогда тут не был. И сейчас я, Сергей Михайлович, попавший в прошлое, еду по столице и пытаюсь совместить две реальности в одной голове.
Когда «эмка» двинулась в сторону центра Москвы, мое сердце заколотилось сильнее, стало перехватывать дыхание. Я видел много документальных кадров о старой Москве. Перед началом любого строительства у нас было принято смотреть хронику о тех местах, где предстояло работать. Изучать историю застройки, понимать, что было раньше на этом месте.
И вот сейчас я вживую попал в кадры той хроники. Только не черно-белой и беззвучной, а живой: цветной, бурлящей и достаточно шумной. Грузовики с характерным звуком двигателей, редкие легковушки, трамваи. Люди в гимнастерках, в ватниках, женщины в платках. Плакаты на стенах домов, призывающие к труду и победе.
Вид у меня был, наверное, немного странный. Я не мог оторвать взгляд от окна, жадно впитывая каждую деталь. Прокофьев пару раз бросил на меня непонимающие взгляды, потом переглянулся со своим напарником, а затем все-таки решился спросить: