Это была совсем не та величественная столица нашей великой Родины, какую многократно приходилось видеть Сергею Михайловичу в его предыдущей, прошлой жизни в далёком будущем. Я без труда узнал характерные привычные очертания извилистой Москвы-реки, её плавные изгибы и крутые повороты, хорошо запомнившиеся по картам. Но искренне поразился тому, какая же Москва сейчас, в сорок третьем, удивительно маленькая, компактная, по сравнению с огромным мегаполисом будущего. Нет и в помине тех гигантских бесконечных массивов современной застройки, высоток, уходящих в небо, которые обязательно будут возведены потом, через десятилетия. Явные приметы идущей войны здесь, в столице, видны предельно чётко и отчётливо даже с высоты: многочисленные аэростаты воздушного заграждения неподвижно висят в весеннем небе серебристыми каплями на стальных тросах, готовые зенитные батареи заметны на боевых позициях, в полной боевой готовности к немедленному отражению налёта.

Уже при заходе на посадку, когда самолёт снизился ещё больше, я невольно обратил пристальное внимание на то, как поразительно мало людей и автомашин на широких улицах столицы, и как чётко различимы бдительные наблюдатели с тяжёлыми биноклями, неотрывно обозревающие небо, высматривающие врага. Кремль с его знаменитыми стенами и башнями мне отыскать не составило абсолютно никакого труда, его силуэт узнаваем и неповторим. Но как-то неприятно резануло по сердцу полное отсутствие на его величественных башнях таких привычных ярко горящих рубиновых звёзд. Их тщательно закрасили тёмной краской, надёжно замаскировали на всё время войны, чтобы не служить ориентиром вражеским лётчикам.

Приземлились мы благополучно на Центральный московский аэродром имени прославленного М. В. Фрунзе, который все по-простому называют просто Ходынкой по названию местности. Прокатившись с постепенным замедлением по идеально ровной, вылизанной до блеска, по крайней мере мне так показалось, широкой бетонной полосе, наш самолёт наконец остановился. Двигатели ещё некоторое время продолжали работать, их характерный рёв постепенно стихал, затухал. Не прошло и минуты, как к плотно закрытой двери уже пробежал проворный бортмеханик в комбинезоне, готовый открывать выход.

— Выходите первым, товарищ Хабаров, вас здесь уже ждут, — деловито сказал комиссар, глядя как ловко бортмеханик открывает тяжёлую дверь, впуская внутрь салона свежий весенний воздух.

Я молча встал с кресла и решительно пошёл к распахнутой двери, ведущей на московскую землю, на ходу машинально успев мельком посмотреть на свои наручные часы. Полёт от Сталинграда продлился ровно четыре часа и двенадцать минут. Москва встречала прохладным, но по-весеннему свежим майским утром, обещающим перемены.