Он смотрел на портрет и видел ту Лену, которую потерял. Живую, красивую, счастливую. Которую создал другой. Которую он сам отдал другому.
В груди закипало что-то страшное: смесь злости и отчаяния. Марк хотел ненавидеть её за то, что она счастлива без него. За то, что она улыбается на этом портрете так, как не улыбалась ему последние годы. Но ненависть не приходила. Была только боль. И пустота.
Он вошёл в комнату, снял портрет со стены. Поднял руку, чтобы швырнуть об пол. Разорвать. Уничтожить. Стереть этого чужого человека из их жизни.
И замер.
С портрета на него смотрели её глаза. Не обвиняющие. Не злые. Просто грустные. Будто она знала, что он здесь стоит, и жалела его. Будто говорила:
«Я всё понимаю. Но обратной дороги нет».
Марк опустил руку. Поставил портрет на место. Вышел, закрыл дверь. Не смог его уничтожить.
Он вышел из её комнаты и долго стоял в коридоре, глядя на дверь детской. Там спал Паша, тот, кто всё ещё верил, что отец сможет всё исправить. Тот, кто заслуживал лучшего отца. Марк подошёл, приоткрыл дверь, заглянул. Сын спал, свернувшись калачиком, подложив под щёку ладонь. Марк постоял, глядя на него, и тихо, чтобы не разбудить, прошептал:
- Я люблю тебя, сын. Прости, что я не уберёг нашу семью.
В спальню Марк не пошёл. Лёг на диване в гостиной, укрылся пледом. Пахло ею, совсем чуть-чуть, остатками духов. Он зарылся носом в плед и закрыл глаза. Представил, что она рядом. Что сейчас войдёт, ляжет рядом, обнимет. Скажет:
«Всё хорошо, я здесь».
Но вместо этого в голове крутилось:
« Я сегодня не приду. Не жди».
Слёзы пришли неожиданно. Просто разрыдался, как ребёнок. Всхлипывал в плед, трясся, шептал в темноту:
- Прости... Прости меня... Вернись... Я всё понял. Я всё сделаю. Я всё исправлю. Я буду любить тебя. Я всегда любил. Только вернись...
Никто не отвечал. Только часы тикали на стене, отсчитывая минуты его одиночества. Только дождь барабанил по стеклу, смывая остатки надежды. Только где-то далеко, в другой жизни, его жена засыпала в объятиях другого мужчины.
Утром Марк проснулся разбитым. Голова раскалывалась, глаза слипались, во рту было сухо и горько. Он лежал, глядя в потолок, и не мог заставить себя встать. Не хотел. Не видел смысла.
Паша уже встал, сидел на кухне, ел хлопья. Увидел отца, нахмурился. В его глазах была тревога, которую он не умел скрывать.
- Пап, ты чего на диване?
- Уснул там, - Марк сел рядом, потёр лицо. - Мама... мама не приходила?
- Нет. А где она?
Марк сглотнул. Комок в горле не давал говорить. Он посмотрел на сына и впервые за долгое время увидел в его глазах не ребёнка, а человека, который уже всё понял. И которого он, Марк, предал не меньше, чем Лену.