Только она не вернётся.
Он знал это, но продолжал сидеть. Продолжал ждать. Продолжал надеяться на чудо, в которое давно перестал верить.
«Может быть, она передумает, - шептал внутренний голос. - Может быть, она просто хочет меня наказать. Может быть, она вернётся».
Он знал, что это ложь. Но ложь была единственным, что у него оставалось. Знал по её глазам, когда она уходила сегодня утром. Знал по тому, как легко она собиралась. Знал по тому, как она даже не оглянулась.
Последний месяц был адом.
После отъезда тёщи Лена окончательно перестала играть в семейную жизнь. Она жила в своей комнате, уходила, когда хотела, возвращалась, когда считала нужным. Правила больше не работали, она просто делала что хотела. И он не имел права её останавливать. Сам отдал это право. Сам подписал этот приговор.
А он? Он сидел на кухне каждый вечер. Как пёс, который ждёт хозяина, хотя знает, что хозяин уже не вернётся. Ждал её шагов. Ждал звука ключа в замке. Ждал её голоса, который больше никогда не скажет ему:
«Я вернулась».
Он перестал включать телевизор, звук казался кощунством. Перестал слушать музыку, в ней ему чудились отголоски их прошлого. Только тишина. Только часы, тикающие на стене. Только его собственное дыхание, которое становилось всё тяжелее с каждым прожитым без неё днём.
Марк посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он перестал пить неделю назад, после того, как Паша нашёл его спящим на полу во второй раз. Сын ничего не сказал. Просто посмотрел. Этого взгляда было достаточно, чтобы убрать бутылку в шкаф и больше не доставать. Потому что в этом взгляде было то, что страшнее любых слов. Разочарование. Усталость. И жалость.
Но дрожь осталась. И пустота внутри.
Двадцать три ноль-ноль.
Телефон молчал. Она даже не писала, что задерживается. Раньше хотя бы предупреждала, писала «буду поздно», «не жди». Теперь тишина. Полная, абсолютная. Будто её уже нет в его жизни. Будто её никогда и не было.
Марк встал, подошёл к окну. Во дворе горели фонари, падал редкий майский дождь. Ни одной машины. Ни одной фигуры. Только мокрый асфальт, отражающий свет, и сирень, которая пахла так же, как в тот год, когда они познакомились.
Где она? С ним?
Конечно, с ним. С Сергеем, который рисует её и смотрит влюблёнными глазами. Который свободнее, легче. Который не обременён грузом их прошлого. Который не убивал её любовь своими руками.
Марк сжал подоконник так, что побелели костяшки.
- Ты сам всё сломал, - сказал он вслух. Голос в пустой кухне прозвучал жалко и глухо. - Сам. Теперь не ной.
Он вернулся за стол. Посмотрел на часы. Двадцать три пятнадцать. Телефон зажужжал. Марк схватил его, как утопающий хватается за соломинку. Сердце замерло, а потом ухнуло вниз, будто с обрыва.