Больничный коридор пах хлором, старыми амбулаторными картами и дешевым растворимым кофе из автомата. Юля сидела на жесткой кушетке, поджав под себя ноги. За последние сутки она, кажется, постарела на пару лет. Ее вельветовый пиджак с Zara, намертво пропахший серым пеплом Интеррума, висел на спинке стула, а сама она куталась в казенную больничную пеленку, которую ей из жалости выдала пожилая нянечка.
Лариса Ивановна приехала через два часа после звонка. Юля впервые видела ее без макияжа, в наспех застегнутом пальто и с дикими, круглыми от ужаса глазами.
— Юля, как это случилось? Что врачи говорят? — она трясла Юлю за плечи, срываясь на ультразвук. — Она же никогда не жаловалась на сердце! Какие наркотики, о чем они вообще меня спрашивают в приемном покое?!
Юле стоило титанических усилий держать лицо и монотонно врать по заранее заготовленной схеме. Про внезапный обморок. Про то, что Маша в последнее время мало ела и много работала. Психиатрическая бригада — это последнее, что сейчас было нужно им обеим.
К полудню Машу перевели в палату интенсивной терапии. Внутрь пустили только Ларису Ивановну, но Юля упрямо проскользнула следом, сославшись на то, что матери тяжело стоять на ногах.
В палате мерно, усыпляюще пищали приборы. Маша лежала на высокой медицинской койке абсолютно неподвижно. Лицо серое, под глазами — глубокие тени. К вене на левой руке тянулся прозрачный катетер капельницы, физраствор мерно капал в пластиковый резервуар. Единственное, что напоминало о пережитом — блеклый, едва заметный узор из роз и шипов на тыльной стороне ладони. Врачи приняли его за свежую татуировку.
Лариса Ивановна сидела у изголовья, судорожно сжимая холодную руку дочери.
— Доктор, ну почему она такая ледяная? — Лариса Ивановна поймала за рукав зашедшего на обход дежурного врача. — И… посмотрите на нее. Она же лежит совсем неподвижно. У нее… у нее пролежней не будет? Надо ее переворачивать? Мне подложить что-то под спину?
Молодой врач устало вздохнул, листая историю болезни. — Женщина, успокойтесь. Пролежни за двенадцать часов не образуются. Медсестры переворачивают ее каждые два часа по протоколу. Организм в состоянии глубокого анабиоза, все процессы замедлены. Клинических причин для комы мы не видим. Анализы чистые, энцефалограмма показывает странную, но стабильную активность. Как будто она… просто очень глубоко спит. Ждем профессора на утренний консилиум. Либо сама проснется, либо будем менять терапию.
Врач вышел, мягко прикрыв за собой дверь. В палате снова воцарился белый шум аппаратов.