Князь Хохолков заложил всех, кого только мог, выдал всё без утайки, покаявшись в своём преступлении. И даже не в одном. В том, как воровал, находясь на должности васильсурского воеводы, в клевете на меня и других верных слуг Иоанна, в попытке сбежать в Литву, в блуде и других проступках. Рассказывал всё подряд, понимая, что допрыгался, и просто так выкрутиться не получится, но попытаться сохранить жизнь он всё-таки мог. Лучше быть живым иноком, нежели мёртвым князем.
После его чистосердечного признания список пополнился ещё на несколько имён. Улов небогатый, по большей части Хохолков повторил то, что уже рассказал нам его родич, Ростовский. Но в любом случае, это лучше, чем ничего.
Князя повезли в Кремль, его дворню тоже начали допрашивать, надеясь узнать какие-нибудь новые факты. Без применения дыбы, обычный перекрёстный допрос, принципам которого я учил опричников.
Я сопровождал Хохолкова в нашей недолгой поездке, всё-таки я обещался доставить его царю. Побитый и истерзанный князь сидел на лошади с руками, привязанными к седлу, во избежание неприятных эксцессов, по бокам и сзади от него ехали опричники, контролируя каждое его движение. Чёрных воронков или автозаков у нас в распоряжении не имелось, хотя поставить клетку на телегу много ума не надо. Пока что возили так.
В Кремль въехали верхом, несмотря на то, что он считался личным владением царя и верхом туда въезжать могли очень немногие. Например, мы, как личные царёвы слуги, опричники. Да и конвоировать изрядно побитого Хохолкова пешком через весь Кремль было бы очень хлопотно.
Проезжая мимо царицыного терема, я увидел Евдокию. Она меня тоже заметила, вспыхнула, и тут же скрылась за воротами, чуть ли не хлопнув дверью. Твою мать.
— Ведите его к царским палатам! — приказал я остальным опричникам. — Я сейчас! Я быстро!
Я соскочил с лошади, бегом отправился вслед за Евдокией. Мы не виделись уже давно, чуть ли не несколько месяцев. Забегался, замотался. Путь мне преградил рында, загородив калитку бердышом.
— Нельзя, — сказал он.
Я остановился, пристально глядя на него и чувствуя неодолимую волну возмущения и гнева внутри, хотя знал, что царицын терем — территория особая.
— На минуту. Парой слов перекинуться, — сказал я. — Евдокию знаешь? Постельницей служит.
— Знаю. Нельзя, — отрезал рында.
Я шумно втянул воздух ноздрями, пытаясь успокоиться. Умом я понимал, что этот рында выполняет свой долг и всё делает правильно, но сердцем принять этого не мог.
— Тогда… Тогда передай ей, что я видеть её хотел… — севшим голосом произнёс я. — Никита Степанов сын, из опричной службы.