— Никита Степаныч, разве можно его такого в палаты царские? — спросил меня Космач, и я критически оглядел нашего арестанта.
Он и впрямь запаршивел за время путешествия. А государь, хоть и нормально относился к разного рода убогим, явно не оценил бы появление князя в таком виде.
— Тащите его в Беклемишевскую, — произнёс я. — Пусть там под стражу определят.
Именно в Беклемишевской башне Кремля находились знаменитые подземелья, тюремные камеры. Семёна Васильевича, даже не пытающегося больше доказать свою невиновность, повели туда, а я отправился к государю, немного приведя себя в порядок. Негоже представать перед царём в грязных сапогах.
Иоанна Васильевича в его излюбленном кабинете не оказалось, он, к моему удивлению, занимался пением. В церковном хоре, на клиросе. Любил он это дело, оказывается, но, услышав о нашем возвращении, поспешил меня принять. В маленькой каморке, напоминающей монашескую келью.
— Здравствуй, опричник, — сказал он. — Чем порадуешь?
— Здрав будь, государь, — поклонился я. — Князя Ростовского привезли тебе. В Беклемишевскую башню проводили его.
Царь подёргал себя за бородку, разглядывая мой скромный наряд. Подрясник ему нравился куда больше боярской шубы, и, пожалуй, будь его воля, он бы с удовольствием постригся в монахи. Если бы на нём не лежало бремя управления огромной страной, тяжёлый крест монарха.
— Привезли? Славно, — похвалил он. — Смерть его для других уроком послужит. Верно ведь я говорю?
— Верно, государь, — сказал я.
Когда князя Ростовского, в его ветхом рубище, вывели на Болотную площадь, он перетрусил настолько сильно, что ноги его не слушались. Идти он не мог, и помощникам палача пришлось тащить его силком. Заводить по лестнице на помост, подтаскивать к плахе.
Говорят, по тому, как человек ведёт себя перед лицом неминуемой смерти, можно понять, что это за человек в целом. Князь Ростовский оказался трусливым и довольно мерзким типом. Наблюдать за тем, как он рыдает, вымаливая пощаду даже не у государя, а у его палачей, оказалось удивительно омерзительным зрелищем.
— Государь! Великий князь! Прости мя, грешнаго! — взмолился Ростовский при всём честном народе.
Москвичей на казнь собралось немало, пропускать такое зрелище не хотел никто. Всё-таки природного князя казнят, не татя безродного.
— По недомыслию своему, по скудоумию бежать хотел! Не ведал я, что творил, государь! — чуть не плакал Ростовский. — Каюсь, как есть, каюсь!
Один раз его уже помиловали, но второй такой ошибки царь делать не собирался. Взгляд у Иоанна оставался холодным и равнодушным. Прежде он прощал своих врагов, абсолютно по-христиански, подставляя другую щеку, но теперь, похоже, наконец-то понял, что не имеет на это права. Ростовский пошёл на клятвопреступление, и чисто по человечески царь мог его за это простить, но как правитель — нет.