— Знаю. Передам, — сказал рында.

От сердца немного отлегло, но я всё равно не мог успокоить бушующие внутри эмоции. Сам, впрочем, виноват. Евдокия слишком долго ждала, а я пролюбил все возможности с ней повидаться, которых было немало. В Москве я уже давно, и мог бы с ней повидаться, или хотя бы передать весточку, но… Замотался. То одно, то другое, то Казань, то Нижний Новгород.

— Спаси Христос! — поблагодарил я рынду и побежал догонять опричников.

Князя Хохолкова уже заводили в царские палаты, испросив, разумеется, разрешения. Иоанн Васильевич был готов его принять, ну а мы должны были обеспечить охрану на время их встречи, а затем проводить князя в Беклемишевскую башню, в его новое место обитания, если, конечно, царь не повелит иначе.

Разговаривали они за закрытыми дверями, один на один, и содержимое из беседы осталось для меня загадкой. Мы ждали у дверей, как верные сторожевые псы, а когда царь позвал нас, чтобы мы забрали Хохолкова, тот стоял перед государем на коленях. Видимо, пытался вымолить прощение. Не получилось.

Я вопросительно посмотрел на царя.

— Уводите, — с презрением глядя на Хохолкова, сказал он.

Не «отпустите», а «уводите». Всё ясно.

— Идём, князь, — сказал я. — Не заставляй тебя силком тащить.

Иван Юрьевич нехотя поднялся, захромал к выходу. Лицо его, распухшее от побоев, застыло в выражении глубокой скорби и отчаяния. Всё же он до последнего надеялся разжалобить государя, вымолить у него жизнь или даже свободу. Царь остался непреклонен, приобретая наконец ту жёсткость, необходимую всякому самодержцу. В нынешнем варианте истории для этого не пришлось ждать, пока враги отравят его супругу.

Мы вывели совершенно раздавленного князя наружу, поволокли к месту его заключения, где он будет ожидать решения суда, который, скорее всего, приговорит его к казни. Хотя царь, по своему обыкновению, может проявить милосердие в самый последний момент, особенно, если митрополит хорошенько подсядет ему на уши перед казнью или во время неё.

Сдали Хохолкова на руки царским дознавателям, вышли на кремлёвский двор. Новых указаний государь пока не давал, развлекайтесь как хотите, так что я отпустил опричников, наказав к вечеру явиться в слободу, а сам отправился на торг возле Красной площади. Немного проветриться, подышать свежим весенним воздухом и подумать, как мне вернуть расположение Евдокии.

На торге от меня, к счастью, не шарахались, как от чумного, но пару-тройку косых взглядов я всё же заметил. Не всем по душе была новая опричная служба, некоторым она была как серпом по яйцам, особенно тем, кто крепко связывал свои дела и чаяния со старой аристократией. Все, однако, хорошо понимали, куда дует ветер и чего хочет государь.