Долги росли как снежный ком.
Тимур брал в долг у друзей, у знакомых, у каких-то сомнительных людей, и когда те приходили и стучали в дверь, требуя вернуть деньги, он прятался в ванной, а Амине приходилось выходить и врать, что мужа нет, что он скоро вернётся, и смотреть в наглые глаза и говорили что-то вроде: "Скажи своему, если через неделю не будет денег, мы с ним по-другому поговорим", — и она кивала, закрывала дверь, прижималась к ней спиной и сползала на пол, чувствуя, как мир рушится окончательно.
И в этом аду, среди пелёнок, бессонных ночей, криков мужа и страха перед теми, кто стучал в дверь, она вдруг поймала себя на мысли, что давно не смотрела в зеркало.
Не просто мельком, как в ванной, а внимательно, чтобы увидеть себя.
И когда однажды, уложив детей, она подошла к старому трюмо, оставшемуся от хозяйки квартиры, и включила свет, то сначала не поверила своим глазам.
На неё смотрела чужая, старая, заплывшая жиром тётка с тусклыми глазами и засаленными волосами, в застиранном халате, с вечной гримасой усталости на лице, и Амина стояла и смотрела, и не могла отвести взгляд, и вдруг вспомнила ту девушку с фотографии в телефоне — тонкую, красивую, с горящими глазами, которая смеялась на набережной и верила в счастье, и разница была такой чудовищной, такой невыносимой, что ей захотелось разбить зеркало, разбить всё, заорать, завыть, но нельзя было, потому что дети спали, и она просто закрыла лицо руками и заплакала — тихо, беззвучно, чтобы никто не слышал.
Это случилось за неделю до Нового года, когда город уже начал сверкать огнями, и на рынке яблоку негде было упасть от толкучки, и даже в их спальном районе пахло мандаринами и хвоей, потому что предприимчивые торговцы разложили прямо во дворах ёлки. Амина, проходя мимо с коляской, останавливалась и вдыхала этот праздничный запах, думая о том, как хорошо было бы нарядить маленькую ёлочку, поставить её в угол их тесной квартирки, чтобы Лаура, которая уже начинала что-то понимать, радовалась, и чтобы Милана, хоть и маленькая ещё, тоже смотрела на огоньки и улыбалась, но денег на ёлку не было, как не было их вообще ни на что, потому что Тимур уже три месяца не работал, сидел дома и смотрел телевизор, а на все вопросы огрызался и уходил в запой с такими же безработными друзьями, возвращаясь под утро с красными глазами и запахом перегара, от которого у Амины, ещё не отошедшей от вторых родов, начинало кружиться голова.
Но она копила.
Буквально по копейкам откладывала с тех жалких денег, что он изредка давал на продукты, с тех купюр, что иногда совала свекровь Зубайдат, когда заходила "проведать внучек" и с осуждением оглядывала их быт, с тех мелочей, что удавалось выгадать на молоке и хлебе, экономя на всём, даже на себе, и через полгода у неё скопилась сумма, от которой захватывало дух, — тридцать тысяч рублей, тридцать тысяч, спрятанных в старом коробке из-под обуви, задвинутом за шкаф в спальне, куда Тимур никогда не заглядывал, потому что его вообще не интересовало ничего, кроме телевизора и бутылки.