Он посмотрел на неё странным взглядом — и ушёл. Хлопнул дверью. Вернулся поздно ночью, пьяный в стельку, рухнул на диван и захрапел.
А утром, когда Амина, уложив детей, зачем-то заглянула за шкаф, коробки не было.
Сначала она подумала, что ошиблась, что перепутала место, но обыскала всю комнату, всю квартиру — коробка исчезла, и вместе с ней исчезли тридцать тысяч, все тридцать, все до копейки, те, что она копила полгода, те, на которые должна была купить детям Новый год, их единственный праздник.
Она стояла посреди комнаты и смотрела на пустое место за шкафом, и мир рушился.
Тимур спал, но она разбудила его, трясла, кричала, била кулаками по груди — он открыл мутные глаза, посмотрел на неё, скривился и сказал:
— А, это? Я взял. Надо было отдать долг. Не все, конечно, часть. Остальное как-нибудь достану.
— Там тридцать тысяч! — заорала она. — Тридцать! Это на Новый год детям! На подарки! Ты понимаешь?!
— Подумаешь, Новый год, — он зевнул, отмахнулся. — Переживут. Не в тюрьме же мне сидеть из-за ваших игрушек.
Она смотрела на него и не узнавала. Этот человек, который когда-то дарил ей цветы и клялся в любви, сейчас лежал на диване, пьяный, вонючий, и говорил, что её дети переживут без праздника, потому что ему нужно было затыкать свои дыры.
— Ты украл у своих детей, — сказала она тихо, страшно, глядя ему прямо в глаза. — Ты вор. Ты последний человек.
Он вскочил, замахнулся, но она не отшатнулась. Смотрела в упор, и в её взгляде было столько ненависти, что он опустил руку, плюнул и ушёл на кухню.
Новый год они встретили впроголодь.
Ни ёлки, ни подарков, ни праздничного стола. Только варёная картошка и кусочек сушеной колбасы, которую Амина дала соседка, и ничего не понимающие дети, смотрели на мать и ждали чуда, а чуда не было, и Амина, глотая слёзы, прижимала их к себе и шептала: "Простите, мои хорошие, простите".
Решение пришло не сразу, оно зрело где-то в глубине, как семя, брошенное в сухую землю и ждущее дождя, и дождь этот пролился в ночь после очередного скандала, когда Тимур, в очередной раз обвинив её во всех смертных грехах, ушёл к друзьям и не вернулся до утра, а Амина сидела на кухне, пила остывший чай и вдруг, сама не зная почему, открыла телефон и начала листать старые фотографии, что были напоминанием той жизни, когда она была не просто женой и матерью, а человеком, который умел делать красивые вещи, который зарабатывал свои деньги, который нравился клиентам и уважал себя.
Она вспомнила, как нескольколет назад, когда ей было всего семнадцать, она попросила у мамы деньги для обучения маникюру у лучшего специалиста. Ее салон был на проспекте Гамзатова. Мама сказав: «Дочка, руки у тебя золотые, надо учиться, всегда кусок хлеба будет», и она проучилась там три месяца, получила сертификат, потом стажировалась в салоне у одной знакомой, потом работала в разных местах, и к двадцати пяти годам у неё уже была постоянная клиентура, свой круг, своя репутация, и она зарабатывала достаточно, чтобы помогать маме и откладывать на что-то своё, и всё это рухнуло в один момент, когда она вышла замуж, переехала к Тимуру и постепенно перестала работать сначала в декрете, а потом потому что он запретил, сказал: «Моя жена не будет чужими ногтями заниматься, сиди дома, я сам семья прокормлю», хотя какой там прокормит, если сам уже год без работы и денег нет даже на хлеб.