Эти деньги должны были стать подарком девочкам на Новый год.
Она уже всё продумала: купит Лауре ту самую куклу, что та видела в витрине игрушечного магазина на проспекте, и показывала пальчиком, и говорила "мама, ляля", а у Амины сердце разрывалось от того, что она не могла тогда, в тот момент, зайти и купить эту лялю, потому что в кошельке было только на хлеб и молоко, и она пообещала себе, что к Новому году обязательно, обязательно купит, и Милане купит мягкого мишку, и себе, может быть, возьмёт что-то недорогое, какие-нибудь тёплые носки или новую косынку вместо той, старой, выцветшей, и ещё они сделают салат оливье, настоящий, с колбасой, а не тот, что из одних яиц с картошкой, и сядут все вместе, и будет праздник, первый настоящий праздник за долгое время.
Она так мечтала об этом, что даже начала улыбаться чаще, даже заметила однажды в зеркале, что тени под глазами чуть разгладились, и волосы, которые она наконец вымыла, заблестели, и на душе стало чуть теплее, потому что впереди был праздник, и дети будут счастливы, и пусть муж пропадает где хочет, пусть, главное — дети.
А потом случилось это.
Тимур пришёл домой не один. С ним был какой-то мрачный тип в кожаной куртке, с тяжёлым взглядом и золотой фиксой во рту, и они долго о чём-то говорили на кухне, понижая голоса, а Амина сидела в комнате с детьми и делала вид, что не слышит, но сквозь тонкую стену доносилось: "Триста тысяч, Тимур, ты понял? Триста. Если через неделю не будет, мы с тобой по-другому поговорим. И с женой твоей поговорим. И с детьми". У Амины похолодело внутри, она прижала к себе Лауру и Милану и замерла, боясь дышать.
Когда тип ушёл, Тимур ворвался в комнату, злой, с перекошенным лицом, и начал орать, что это она виновата, что это из-за неё и её вечных просьб он влез в долги, что если бы она работала, как нормальные жёны, а не сидела на шее, ничего бы не было, и Амина, вжавшись в угол дивана, слушала этот бред и не верила своим ушам, потому что какие просьбы? О чём он? Она же ничего не просила, ничего, кроме самого необходимого, и это он, он брал эти деньги, он пил, он гулял, он пропадал неизвестно где, а теперь виновата она.
— Ты хоть понимаешь, что это за люди? — шипел он, нависая над ней. — Это серьёзные люди, с ними шутки плохи. Если я не отдам, они меня убьют. А тебя, может, и того хуже сделают.
Она заплакала от бессилия. От того, что опять она крайняя, опять она должна что-то решать, опять её жизнь висит на волоске.
— А где взять триста тысяч? — спросила она сквозь слёзы. — Ты с ума сошёл? У нас ничего нет.