Потом начались звонки.
Сначала редко, как бы невзначай: "Ты где? А, дома? А чем занимаешься? Просто так спросил". Потом чаще, настойчивее: "Ты почему трубку не берёшь? Я три раза звонил! Ты что, с кем-то разговаривала? Голос у тебя странный". Амина сначала отшучивалась, потом оправдывалась, потом научилась просто терпеть и отвечать односложно, чтобы не провоцировать, потому что если она пыталась возразить или объяснить, что была в душе или кормила ребёнка, Тимур взрывался, кричал, что она его не уважает, что она врёт, что она гулящая, как и все бабы, и в ухо летели такие слова, от которых хотелось залезть под одеяло и не вылезать никогда.
Однажды он пришёл домой среди дня, когда Лаура только уснула, и Амина, воспользовавшись минутой, решила принять душ — единственное время, принадлежавшее только ей, и стояла под тёплыми струями, закрыв глаза, представляя, что она где-то далеко, в горах, у отцовского дома, где пахнет чабрецом и нет никого, кроме ветра, как вдруг дверь в ванную распахнулась и Тимур ворвался с перекошенным лицом, заорал: "Ты почему не закрыла дверь?" — и выключил воду, схватив её за мокрые волосы, и пришлось вырываться, прикрываясь полотенцем, и объяснять, что она просто моется, просто моется, Аллах свидетель, просто моется, а он не верил, шарил глазами по ванной, искал следы чужого мужчины, а она стояла, голая, дрожащая, и впервые подумала: а туда ли я попала? тот ли это Тимур, что дарил цветы на набережной и клялся в вечной любви?
А потом она снова забеременела.
Милана родилась через два года после Лауры, и если первые роды были испытанием, то вторые стали просто адом: токсикоз с первых недель, давление, отёки, постоянная слабость, и при этом на руках годовалый ребёнок, который ещё не ходил толком, требовал внимания, и муж, который вместо помощи требовал секса и ужина, и когда она говорила, что устала, он кривил губы: "Все бабы рожают, ты что, особенная? Моя мать троих родила и ничего, в поле работала", — хотя какое поле, какая работа, когда еле до туалета доползаешь, но Амина молчала, терпела, потому что некуда было идти, потому что мамы нет, тётки далеко, а Тимур — это всё, что у неё осталось от той прошлой жизни, где были цветы и прогулки.
После рождения Миланы Тимур окончательно озверел.
Он потерял работу — то ли сам ушёл, то ли выгнали, Амина так и не поняла, потому что на вопросы он только огрызался и уходил в запой на несколько дней, возвращался злой, с красными глазами, и начинал считать деньги, которых не было, и кричать, что она виновата, что она транжира, что она его разоряет своими детьми, своей едой, своими тряпками, и однажды, когда Лаура случайно разлила компот на диван, он ударил девочку — впервые в жизни, — наотмашь по лицу, так что маленькое тельце отлетело к стене, и Амина, впервые за всё время, заслонила дочь собой и закричала: "Не трогай детей, убью!" — и в её голосе было столько ярости, что Тимур опешил, отступил, плюнул и ушёл, хлопнув дверью, а она сидела на полу, прижимая к себе ревущую Лауру и проснувшуюся Милану, и смотрела в одну точку, и внутри что-то оборвалось, что-то важное, последняя надежда на то, что это изменится, что он станет прежним, что они будут семьёй.