Но для чего же так тщательно прятать в герметическом чёрном ларце эти письма? Сможет ли она, сможет ли он их читать в том далёком краю? Если последнее пристанище – не дом, а домовина, для чего защищать их, почему не оставить добычею крошечных, буравящих глину существ, всех этих слепых червей, что жуют невидимыми ртами и всё подвергнут очищенью, уничтоженью?
Я хочу, чтобы они сохранились , сказала она себе. Чтоб имели жизнь полу-вечную.
Но что, если кладбищенские воры откопают их вновь?
Тогда, может, воздастся по справедливости ей, а меня здесь не будет, и я этого не увижу.
Когда-нибудь, но ещё не теперь, надо собраться с духом, написать ей, сказать… сказать… что же?..
Сказать ей, что он почил мирно.
Надо ли?
И все глубинные кристаллические сущности, граниты, амфиболические сланцы, сумрачно просияли при мысли, что она не напишет, что послание будет складываться у неё в голове каждый раз по-иному, со смыслом, неуловимым, как Протей, и что после станет поздно для ответа, по приличьям, и вообще слишком поздно. Та, другая женщина может скончаться, и сама она может скончаться, они обе стары, время сжимается неумолимо.
Поутру она натянет чёрные перчатки, возьмёт с собою чёрный ларец и ветку белых тепличных роз, которые сейчас в доме повсюду и не имеют аромата, – и отправится сопровождать его в последнем, незрячем путешествии.
Предаю себя в Ваши руки… В руки Твои…
Предаю себя в Ваши руки…
В руки Твои…
Глава 26
Загадок нынче век. Пойди ко мне, Любовь моя, скажу тебе загадку. Есть место – всех поэтов ждёт оно. Кто годы его ищет, кто наитьем Находит сразу; кто в пути сражает Сонм чудищ, кто туда в виденьи сонном Проникнет. Тот порой от места в шаге, Кто заперт в лабиринте; кто от смерти Бежит иль от идиллии аркадской… Там, в месте том, – сад, дерево и змей, Свернувшийся в корнях, плоды златые, И женщина под сению ветвей, И травистый простор, и вод журчанье. Всё это есть от веку. На краю Былого мира, в роще заповедной У Гесперид мерцали на извечных Ветвях плоды златые, и дракон Ладон топорщил самоцветный гребень, Скрёб когтем землю, щерил клык сребряный, Дремал, покуда ловкий Геркулес, Его сразивши, яблок не похитил. В иной дали, средь северных пустынь, Где лёд железа крепче, но прозрачней Стекла и вверх воздвигся острошипо, Лежал град Фрейи, защищён стеной От инеистых демонов Нифльхейма, А в граде – сад с кипучею листвою И светлыми плодами; в этот сад Являлись асы, чтоб отведать яблок Заветных вечной младости и силы. Вблизи из тьмы рос Ясень-миродержец, Чей корень грыз дракон свирепый, Ни́дхёгг, Но жизнь не сякла в Ясене. Там тоже Луга и воды были (видим сходство!): Источник Урд, где будущее с прошлым Мешалось, многоцветный, но бесцветный, Недвижный иль играющий мятежно. Сии места – не одного ли Места Суть тени? Как деревья – тени Древа? Мифическая тварь – не из пещер ли Сознанья, из времён, когда скакали На тяжких лапах ящеры средь древних Болот, где не ступали человеки?.. А может, это тёмный дух, что нами Владел и изгнан был? Или его Измыслили мы сами, чтоб жестокой Дать имя нашей хитрости, гордыне, Желанью мучить стебель живоносный? Назвали Место и назвали мир Те люди, что вначале жили, сами Создав слова, как первые поэты: Сад, дерево и змей (или дракон ), И женщина, и яблоки, и злато… По имени вещь обретала облик. Два имени смешавши, получили Метафору, иль истину двулику, — Яблоки злата, яблоки златые — Плод умозренья. Следом чередою Пришли иносказания: на водах Чешуйки ряби – это чешуя На теле змея; ярколистных веток Изогнутость – змеистая – напомнит Прелестных рук – змеящихся – движенья; Под тайным и змеящимся покровом — Зелёный мох; в укромных нишах крон — Шары златые – маленькие солнца. Итак, всё больше различались вещи, В глазах, в уме змеясь, переплетаясь. И люди, жившие поздней, узрели Связь целого с частями, блеска связь Проворного – с хищеньем, умыканьем. И стала возникать легенда Древа Растущего в сияньи одиноком. Мой друг, мы это Место создаём, Созданьями сознанья населяем: Дриадами и ламиями, сонмом Драконов, мелюзин. Мы сотворим Смятенье там, тоску и ликованье, Трагедию и тайну. Мы прибавим, Отнимем, усложним, умножим. Купы Пусть будут кущи райские, на ветки Мы райских птиц посадим. А ручей, По нашей воле став кровавым, вскоре Очистится по нашему же слову И побежит по ложу самоцветов — Но прочь их унесёт, коль пожелаем, — Простой песок останется, копящий Извечно память о воды движеньях. Я вижу Древо грузным и корявым, С корой шершавой, с узловатым комлем. Ты – стройным светочем сребристым, с кожей Коры, с ветвей руками. В лабиринте, Где в тупиках тернистых ждёт погибель, Лежит то Место, или средь пустыни, Где человек бредёт вослед миражам — Что тают словно лёд на жарком солнце, Иль словно пена, кружево прибоя, На зыбистом песке, – и вдруг увидит, От жажды умирая, это Место, Но в подлинность его едва ль поверит… Загадка – ложь, но правда – ей отгадка. Мы вызываем Место в бытие Иль нас оно?.. Р. Г. Падуб, из поэмы «Сад Прозерпины»