Выходит, разбудил его я сам. Доверил ему отцовскую камеру, чтобы сберечь, и он её сберёг, только по-своему, на полке.
Я взялся за ручку с изолентой, и над моей рукой повисло «40».
Пора было лезть за камерой. Я сел на край, свесил ноги в тёплый воздух и тут вспомнил вторую строку плашки. «Не прятать в ней людей». А человек, который лезет в чемодан, со стороны вылитый тот, кого в чемодане прячут. Тогда чемодан станет простым фибровым, глубиной двадцать сантиметров, куда я не влезу при всём желании, а табурет-то стоит на два метра ниже.
Сердце заколотилось, как в первую ночь у створки витрины. Но ноги я всё-таки не вынул, потому что ни от кого прятаться не собирался. Лезу за своей камерой, крышка настежь, сам весь на виду — хороши прятки! Прятать — значит скрывать, и скрывать мне нечего. Камера отцовская, и лезть за ней мне.
Я развернулся, ухватился за край и опускал ноги, пока носок не упёрся в табурет. С мебелью из чемоданов я дела ещё не имел и сперва из осторожности покачал табурет ногой, а когда он не шелохнулся, перенёс вес и разжал пальцы.
* * *
Задрав голову, я увидел в прямоугольнике открытого чемодана наш потолок с рыжим пятном от протечки. А вокруг меня была комната.
Два на два. Я промерил рулеткой все четыре стены, и все вышли по два метра, как по ГОСТу. Обои в цветочек — те самые, что в семидесятые клеили по всему Союзу. Одна некрашеная полка на двух железных кронштейнах. Голубой табурет с прорезью посреди сиденья, чтобы носить одной рукой, — у мамы такой до сих пор стоит на балконе. Лампа горела, хотя провода к ней не было, и Денис, окажись он здесь, опять захотел бы поговорить с этим электриком.
Окон и дверей тут не полагалось, да и куда им выходить из чемодана? Тепло, и тихо так, что я слышал, как тикают на руке часы. Даже гул «Бирюсы» из подсобки сюда не долетал.
Студия в двадцать метров у нас на Уралмаше стоит как шагающий экскаватор, а тут четыре квадратных метра, которые носишь в одной руке, — за три тысячи рублей. Риелторы бы удавились.
А ведь неделю назад, когда я задолжал хозяйке, отсидеться тут было бы милое дело… Нельзя. Прятаться здесь от хозяйки — это и есть прятать в комнате людей, пусть даже себя. Нарушу — комната, наверное, пропадёт, а что тогда станет с тем, кто внутри, я и из любопытства проверять не стал бы.
Сверху я его не заметил, а рядом с «Зенитом» на полке лежал сложенный вчетверо листок, жёлтый, как старая газета, и мягкий на сгибах. Разворачивал я его под абажуром медленно, потому что такая бумага от неосторожного движения расходится по сгибам.