Торговаться за вещь с плашкой я не стал. Отдал двести и, не отходя от ящика, стянул левый ботинок. Ботинки у меня зимние, с рынка «Таганский ряд», и левый натирал пятку с первого дня. Я думал, разносится. Шёл третий сезон.
— Сынок, ты чего? — всполошилась бабушка. — Холодно ведь.
— Проверяю товар. — На одной ноге у метро долго не простоишь, и бабушка, дай ей Бог здоровья, ухватила меня за локоть.
Я вставил рожок и надавил пяткой. Нога ушла в ботинок, как в тёплую воду, и пятку, которую он вечно грыз, даже не задело. Сколько ж я с ним мучений вытерпел, а хватило латунной ложки с бабушкиного ящика.
И плашка над рожком вспыхнула. Бледные строки разгорелись до той яркости, к какой я привык в зале, только текст остался прежним.
Работает! Вот, значит, как это бывает. Пока вещью не воспользуются по назначению и не почувствуют, что она сделала, она спит. Я обулся, почувствовал, и она проснулась при мне. Я стоял у метро с рожком в руке, улыбался до ушей и ничего не мог с собой поделать, а над рукой висело бледное «1». Разбудить я его разбудил, а носить его будет кто-то другой.
Сам я с этим ботинком не один сезон проковылял и чужую хромоту углядел, едва поднял голову.
Почтальонше было лет двадцать пять, через плечо у неё висела синяя сумка, раздутая так, что из неё торчали «Пенсионный вестник» и счета за газ. Шла она, как ходят люди в новых сапогах, ставя ногу осторожно, будто асфальт горячий, и чуть кривя рот, особенно когда ступала на левую. Сапоги блестели, набойки ещё не стёрлись, и больше двух дней с магазина я бы им не дал. А ей с этой сумкой ещё по подъездам ходить.
— Девушка! — окликнул я. — Подержите секунду.
Она покосилась на рожок у меня в руке, потом на бабушку. Мужик с обувным рожком у метро доверия не внушает, но при бабушке я, видно, сошёл за безопасного, и рожок она взяла. Над её рукой повисло «3».
— Попробуйте, — предложил я. — Левый обуйте. Вы же в новых, а с ним натирать не будет.
Она ничего не поняла. Но когда новые сапоги натирают, согласишься и не на такое, это я по себе знаю. Стянула левый, держась за мой рукав, вставила рожок, нажала и замерла с таким лицом, будто сапог вдруг стал на размер больше.
— Ой, — выдохнула она. — А чего это он…
— Не жмёт, — договорил я за неё. — И весь день жать не будет. Только обувайтесь с ним в свою, ладно? Наденете чужую — и всё, станет простым рожком. Насовсем. Двести рублей.
— Беру! — Она полезла в сумку, между «Вестником» и квитанциями. — Господи, у меня ещё сорок подъездов!
Две сотни она отдала мне, рожок сунула в сумку и пошла к Победы так, что сумка подпрыгивала на бедре. Хромала она теперь больше по привычке.