«Вести чужой лот» — с кафедры, на торгах, за того, кто плашек не видит.
Трижды мне его предлагали, и трижды я брал другое.
— Беру «Вести чужой лот». — Плашке я ответил вслух, чтобы и Гриша слышал.
«Вести чужой лот» — твоя. Следующая ступень — на 4 000 очков.
Четыре тысячи! Пятая открылась на шестистах, а шестая откроется только на четырёх тысячах. Будто в хрущёвке кончился пятый этаж и дальше пошла железная лесенка к чердачному люку. Очков у меня было семьсот пятьдесят. Ничего, и на чердак, и на крышу по таким лесенкам я в детстве лазил.
— В ночь на пятницу я встаю за кафедру с ходиками Дерябина. — Я поддёрнул на плече сумку. — А к тридцатой ночи Дом выведет в зал большие вещи людей, которые плашек не видят. Деньги — хозяевам, вещь — тому, кто её ждёт, а Дому — очки. Этим мы и займёмся, Гриша.
Гриша достал акт целиком, посмотрел на него и убрал обратно, поглубже.
— До пятницы при мне полежит, — решил он. — Погляжу, как ты за этой кафедрой стоишь. Ко мне на набойки пол-Уралмаша ходит, и про бабкины сундуки мне рассказывают охотнее, чем тебе. Встанешь как надо — сведу с людьми.
Поправив лямку фартука, он пошёл к нашей двери, той, что к шапке ведёт.
Надежда Аркадьевна раскрыла Книгу на чистом листе, прочла доверенность от первой печатной буквы до подчёркнутого «мне» и начала писать, а я, хоть и вверх ногами, читал за её пером слово в слово. «Лот на двадцатую ночь. Часы-ходики с кукушкой. Хозяин — Дерябин В. Ф., не разбужен, по доверенности. Ведёт: Беляев». А ведь минуту назад слова «Ведёт» в этом листе и быть не могло.
— Описание запишу по плашке, — предупредила она.
— Плашку вы видите и так, — возразил я. — А что часы исправны, отвечаю я. Пусть их ход услышат здесь, при вас.
Из дубовой панели у её стола торчал латунный крюк, на него я и повесил ходики. Навесил гири, расправил цепочки и вернул маятник на место, а качнул его не сразу, дав домику успокоиться на чужой стене. «Тик» и «так» пошли так же мерно, как в подвале, и приёмная притихла.
Лист был мой, и, признаться, мне это нравилось. А неправды в нём быть не могло.
— Допишите от меня, — продиктовал я. — «Исправны. Ремонт не требуется».
Перо уже опускалось к листу, когда дверца над циферблатом распахнулась и кукушка крикнула на всю приёмную. Очередь разом обернулась к ходикам, а от ходиков, как по команде, к двери в коридор. Тётка в берете привстала на цыпочки, баянист перехватил инструмент поудобнее. И Надежда Аркадьевна, подняв перо над Книгой, тоже стала ждать.
Через минуту в дверях появился худой парень в пуховике, а за ним мужик в куртке с цигейковым воротником. Встав на пороге, мужик задрал голову к дубовым балкам.