— Меньше ста не отдам. — Шумилов стоял на своём. — Мне за него и без торгов больше дадут. Не будет ста тысяч рублей — снимаю лот.
Старик что-то написал в блокноте и подвинул его дочери. Она даже не взглянула на запись. Она смотрела на Шумилова, как на хирурга в дверях операционной.
А я смотрел на старика. За весь торг он ни слова не сказал, только писал, и говорить он, похоже, не мог вовсе. Цилиндр, который дал бы ему голос, сейчас снимут с торгов и унесут. И всё из-за каких-то двух тысяч, которых не хватает дочери! А две тысячи как раз лежали у меня в левом кармане — моя пломба.
И над руками старика, когда он взял цилиндр, висело «22». Шестнадцать висело и над рукой Дениса, и шестнадцать очков пришло мне.
С галереи говорить нельзя, это мне сказали ещё в приёмной. Ну отчитают меня. Новенькому за первый раз другого наказания, пожалуй, и не полагается. Зато с моими двумя тысячами старик заговорит, а заодно я проверю, получит ли Шумилов двадцать два очка.
Зуб подождёт. И я подался к перилам.
— Две тысячи ей добавлю я! — вмешался я с галереи. — Будет вам сто тысяч.
Голос у меня поставленный. Зал обернулся весь.
— Беру ваши две! — Дочь вскочила раньше, чем обернулись последние, и смотрела на меня снизу вверх. — Сто тысяч! Получатель — мой отец.
Надежда Аркадьевна подняла глаза на галерею и промолчала.
Гладких коротко кивнул Шумилову. В ГАДе такой кивок понимали без объяснений — сними лот, потом заберём частно, и ссориться с нами не придётся. Шумилов молчал и смотрел на стол «Ладьи», мимо дочери.
— Отдадите отцу — получите двадцать два очка, а не шесть! — крикнул я Шумилову.
— С чего он взял? — удивился кто-то внизу.
— На галерее молчат, Максим, — ледяным голосом предупредила с кафедры Надежда Аркадьевна.
Гладких поднял голову к галерее, и дежурная улыбка у него погасла, а потом включилась снова, как вывеска с плохим контактом. Узнал, значит.
Я свернул двухтысячную трубочкой и бросил через перила. Дочь подбежала под галерею и поймала купюру обеими руками.
— Сто тысяч рублей, — объявила Надежда Аркадьевна. — Принято.
Шумилов посмотрел на табло, потом на старика с пустыми руками, помялся и вытер лоб. Ну давай же, мужик, тут и думать нечего.
— Продано за сто, — решился он. — Её отцу.
Надежда Аркадьевна ударила своим молотком, не тем, что в футляре, — сухо и коротко. Помощник отнёс цилиндр в первый ряд, куда дочь к тому времени уже вернулась.
Старик размотал шарф и поднёс к губам цилиндр.
— Дочка… — сказал он чужим голосом, гладким и густым, как у диктора из старого радиоприёмника.
Старик осёкся и тронул горло свободной рукой. Не нужен ему был такой голос. Он сглотнул и заговорил снова, хрипловато, по-стариковски, и дочь вздрогнула. Тут я и понял, что это его собственный голос.