Гладких поблагодарил его и ушёл к своему окну. Про девчонку он наслушался досыта, а про «60» над рукой Колмогорова в этом крике не было ни слова. Колмогоров увёз лыжи и девчонку на базу, а я пошёл обратно.
— Ну всё, теперь вся Ильича знает, что «Ладья» лыжи выкидывать собиралась, — заметила Лариса.
Ростислав Ведерников, собиратель уральского камня, которому я позвонил ещё днём, пришёл в шесть, сухой и длинный, в очках с толстыми стёклами и с саквояжем, где у него всегда лупа и лампа. Тут прятать от Гладких было нечего, и газету с прибором я развернул на прилавке, пусть смотрит.
— Хозяин звал это клеёной крошкой. — Я подвинул прибор к Ведерникову. — Смотри швы, все до одного. И скол, вот он.
Ведерников включил лампу с тёмно-фиолетовым стеклом, под которой свежий клей горит голубым, а старая мастика остаётся тёмной. Швы между пластинками он прошёл все до одного, нагнулся с лупой над сколом и долго смотрел на серый камень под зелёным слоем, а я не торопил. Если покупатель искал сам и не нашёл, уверенности в цене у него больше, чем от любых моих слов.
— Подклейки нет, — объявил он наконец. — Мастика везде старая. А за скол скинешь.
— Скол я тебе сам показал, — напомнил я. — Ты по нему и мастику проверял. Скол уже в цене.
— Семьдесят пять тысяч, — предложил Ведерников.
— Девяносто пять, — ответил я.
— Восемьдесят пять, — поднял Ведерников.
— Девяносто, — подвёл я черту.
Цену я держал за деда. Утром, уже видя скол, я обещал ему восемьдесят, а с коллекционером и сто. Девяносто — честная цена посередине, и ниже я без звонка деду не уступил бы.
— Девяносто, — согласился Ведерников и полез за телефоном. — Будет у тебя ещё такое из сараев, звони мне первому.
Ведерников расплатился, завернул прибор в ту же газету и унёс в саквояже. Силы в приборе не было ни капли, хорошая старинная вещь, и только. Зато деду я заработал денег. Утром в Среднеуральске он не поверил ни одной моей тысяче, а вечером Лариса перевела семьдесят две тысячи на карту дочери, к которой он переезжает.
К семи покупатели кончились, и Гладких стало нечего высматривать. Он поднялся, подошёл к прилавку и оглядел пустое место, где днём стояла «Ригонда».
— Машинку ты продал даме с папкой, радиолу — тому, кто звал Ларису Геннадьевну на танцы, лыжи — прокату, — перечислил Гладких. — Ты подбираешь вещь к делу, Максим. Это я и сам умею.
Строка часов у него под лацканом всё так же показывала сорок семь минут. Он и правда так думал.
— Умеете, — согласился я с усмешкой.
Пусть уносит ту половину способа, которую и сам умеет.
* * *
В восемь Лариса перевернула табличку на двери на «Закрыто» и раскрыла тетрадку. Ночная смена догнала меня только к закрытию, и ноги гудели так, будто это я, а не девчонка из секции Колмогорова, нарезал три круга по двору.