Толкотня у Книги была, как всегда перед полуночью. Доверенность Надежда Аркадьевна прочла до самой подписи, по-нашему, по-приёмщицки, и только потом обмакнула перо.
— Вещь Шуваловой Клавдии Семёновны, проводит Беляев, — объявила она. — Деньги — Шуваловой, очки — тому, кто провёл. Пишу.
Не ждать — ещё не значит не смотреть, и в открытую дверь я видел, как Ветров положил листок перед Кириллом. Кирилл прочёл, нашёл меня глазами через весь зал и поднялся из-за стола.
Алла отдала мне деньги в кальке, и свёрток я убрал во внутренний карман. Футляр держал в левой руке. Продавал готовальню теперь я, и мне полагалась одна проба. Мне и одной хватало, давнее желание у меня тоже было всего одно. Правой я взял чистую бирку на нитке и свой карандаш, простой «Конструктор» за двенадцать рублей, которым пишу цены.
Начертил я на бирке то, что пять лет назад было в моём заключении, — мост механизма, баланс и крестик там, где под циферблатом процарапана подпись. По памяти, но без ошибки. А под чертежом вывел «Атрибуция: Гладких».
«Атрибуция» легла серым, как всегда. На «Г» грифель скрипнул и поехал, как по льду, и от фамилии на бирке не осталось ни буквы. Тогда я написал рядом «Беляев». Легло! Всё, до последней буквы.
Пять лет у меня не было ни одной бумаги, где под моей находкой стояла бы моя фамилия. Теперь была — бирка за копейку. Я сунул её во внутренний карман, к кальке, застегнул молнию и тут же проверил, застёгнута ли, хотя сам только что застегнул.
Внутри у меня играл весь духовой оркестр Уралмашзавода, с тарелками и большим барабаном. А на Книгу, держа мой листок между пальцами, уже смотрел из дверей зала Кирилл.
Я отдал Алле футляр, и в ту же секунду над Книгой повисла общая строка, на всю приёмную:
Передача состоялась. Провёл: Беляев. +95 очков.
А перед глазами — моя:
Готовальня — Кравец. +95 очков тебе. Твой счёт: 380 очков.
Триста восемьдесят очков! И сила готовальни легла в мой «Конструктор». Что для карандаша значит «чертить только своё», покажет первый же чертёж, который я сделаю им не для бирки.
Кирилл прочитал общую строку, потом ещё раз мой листок, хотя сверяй не сверяй, а больше — оно и есть больше. Он сложил листок вдвое и ушёл к своему столу.
Алла тем временем вошла в зал и остановилась у колонны, под самой лампой. Тут она и увидела плашку. Строки повисли над футляром у неё в руках, те самые, что я читал утром с площадки, только без нижней, которую вижу я один. Я тогда перечитывал их дважды, а Алла прочла один раз, сверху вниз.
Достала из сумки свой лист ватмана с фамилией, сложила вчетверо и убрала в футляр, под крышку, поверх циркулей. И только тогда села на край ближайшего стола, на сукно, и заплакала — коротко, зло, стесняясь людей вокруг.