— … Всё, довольно. Сыт, — Кулагин хлопнул на стол пятирублевую ассигнацию за обед, а потом чуть подумав — и рубль мелочью «на чай». — Это тебе, заслужил.

Половой аж расцвёл от такой щедрости, тут же заметавшись рядом. Встать со стула помог, новый рушник подал руки вытереть, к двери проводил. А при этом как только чиновника не величал: и барином, и господином, и его благородием, и милостививцем.

— Всё, всё, — отмахивался от такой назойливости Кулагин. — Довольно! Голова аж кругом идёт.

Пройдя несколько шагов по перрону, остановился. Прямо на его пути встала женщина в потрепанной, уже видавшей виды, одежонке. На лицо тоже потасканная, сразу видно, что немало испытавшая.

— Ваше благородие, — смотрит на Кулагина, а у самой взгляд затравленный, отчаянный. — Не желаете ли девичьей сладости отведать? Не тронутой, вовсе…

Хотевший было пройти мимо, чиновник хмыкнул. Мол, девица нашлась, да еще нетронутая! Нашла дурачка.

— Ты что ли нетронутая?

— Что вы, ваше благородие⁉ — горько рассмеялась та, показывая беззубый рот. — Мой цветочек давно уж отцвел. А вот доча моя…

По ее свисту от угла отошла нескладная фигура, закутанная в какое-то тряпье. С виду замарашка замарашкой, как ни присматривайся.

— Вот, — он толкнула вперед дочь. — Аленка, что столбом встала? Откройся, чтобы его благородие, на тебя поглядел.

Серый капюшон сполз с головы, обнажая русую девичью головку. А еще через мгновение на Кулагина уже глядели пронзительно синие глаза. Тонкий носик, плотно сжатые губы, и бледные щеки. Совсем девчонка еще, покачал головой чиновник.

— Родной дочерью торгуешь. Что же ты за мать такая? — вздохнул Кулагин, с нескрываемой гадливостью глядя на женщину. — Под всякого проезжего родную кровь подкладываешь.

Та тут же головой сникла, словно от стыда и боли. Но вдруг вздрогнула и так с такой ненавистью на мужчину посмотрела, что едва-едва не заставила его взгляд отвести.

— Да, дочку продаю! Да, родную кровь под вас мужиков, паскуд, подкладываю! — зашипела она, не хуже змеи. — А как нам еще жить-то? Где копейку заработать? Из меня теперь никакая работница! Поизносилась я, подурнела. А она в самом соку! Сиськи колом стоят, жопка, как орешек! Кожа — чистая, белая, барская! И пахнет хорошо, не заразная. Она ведь у меня почти кажный день моется, — женщина облапила дочь, показывая товар лицом. — А ноги раздвинет и вовсе про все забудешь! Разве цалковый за такую красоту мало? Бери, ваше благородие, не пожалеешь.

Кулагин покачал головой. Нет, он не был моралистом и ханжой, и совсем не собирался никому читать морали. Каждый по этой жизни шел своей собственной дорогой, которую сам и выбирал. Прекрасно видел, что ни этой женщине, ни ее дочери уже ничем было не помочь. Похоже, обеим в этом кержацком краю было предначертано судьбой торговать своим телом. И одна уже заканчивала, а вторая еще только начинала. К сожалению, такая судьба, ничего не попишешь.