Ко мне бросилась Аксинья, обняла и тихо заплакала. Всем тяжело. Я просто не знаю ни одного обитателя Кусково, кто не любил Анну. Тем более это её сестрёнка, пусть и неродная. Грустно вздохнув, я начал гладить растрёпанные волосы девочки. Мне бы сейчас самому не расплакаться. Надо что-то делать и говорить.

Смотрю на восковые лица и красные глаза домочадцев. Им тоже нелегко.

— Где сын?

Чубаров переглянулся с Вороблёвским, ответил осторожно:

— В малой голубой комнате, Ваше сиятельство. Кормилицы при нём, две. Доктор велел тепло держать и тревожить поменьше. Мальчик… — он запнулся, — мальчик слабый. Ведь раньше срока родился.

Я кивнул, аккуратно отстранил всхлипывающую Ксюшу и вышел в коридор. Судя по раздающимся сзади шагам, вся толпа последовала за мной. Нужная комната рядом. Анна выбирала обои для детской сама. Их привезли из Франции. Она остановилась на голубых с белыми цветочками.

В детской оказалось жарко. Печь топили, не жалея дров, воздух стоял тяжёлый, сухой. Пахло потом и влажными тряпками. Две кормилицы сидели у колыбели — дородные бабы в чистых передниках, с крутыми грудями и усталыми лицами. Увидев меня, они засуетились, начали кланяться. Я махнул им рукой, подошёл к кроватке и наклонился.

Мальчик был маленьким. Гораздо меньше, чем положено. Ещё красный, сморщенный, с прозрачной кожицей, сквозь которую просвечивали синие ниточки вен. Веки плотно закрыты, кулачки сжаты, губы тонкие-тонкие. Он часто дышал, и этот звук был единственным, что доказывало: он живой. Я смотрел на сына и не знал, что чувствовать. Рядом со мной, в этой колыбели, было что-то родное, своё. Но в соседней комнате лежала холодная Анна, которая этого мальчика никогда не увидит. А ещё он стал причиной её смерти.

Так, прочь глупые мысли! Не хватало ещё договориться до откровенного бреда! Это мой сын и продолжение Анны!

Я постоял так минуту, другую. Потом развернулся и вышел. В коридоре спросил у Вороблёвского, который стоял у двери, не зная, куда деть руки. Ему-то чего нервничать?

— Что сказал доктор?

— Велел тепло держать. И давать мальчику… — дворецкий замялся, подбирая слово, — женское молоко как можно чаще. И больше ничего.

— «Ничего»? — переспросил я. — То есть никакого лечения? Никаких средств?

— Никаких, Ваше сиятельство. Доктор сказал: только молоко и тепло. Всё остальное — в руках Божьих.

Я остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. В руках Божьих. Тех же самых, которые забрали Анну? Открыл глаза, посмотрел на Вороблёвского и начал тихо отдавать приказы:

— Слушай меня внимательно. В детской должно быть тепло, но не душно. Два-три раза в день открывать окно — на десять минут, не больше. Необходимо проветривать помещение. В это время ребёнка надо выносить в соседнюю комнату. Пелёнки менять каждый раз, как только он опорожнится или вспотеет. Кормилицы должны мыться каждый день в бане, руки постоянно протирать раствором и пить больше чистой воды. Никакой браги или настоек, за их здоровьем следить и хорошо кормить. А лучше подбери служанку из толковых, пусть постоянно находится рядом с сыном. Два раза в день мальчика надо обтирать тёплой водой с настоем череды. Я приказал заранее приготовить эту траву. Если я чего забыл, то сообщу позже. Всё понял?