В прихожей меня ждали двое — Василий Вороблёвский и Демьян Чубаров, управляющий Кусково. Оба с землистыми лицами. Чубаров мял в руках шапку, не поднимая глаз. Вороблёвский шагнул ко мне и глухо произнёс:

— Ваше сиятельство, Анна Ивановна… три часа назад. Сильный жар не проходил два дня, и вот… Доктор ничего не смог сделать.

Я смотрел на него, не понимая слов. Слышал, но смысл не доходил. Будто кто-то говорил на чужом языке. Потом смысл ударил так, что перехватило дыхание.

Не успел! Всего несколько часов!

На второй этаж я влетел как есть: в уличных сапогах, намотанном шарфе, не снимая шубы. Вороблёвский и Чубаров бежали следом, не поспевая. Слуги шарахались по сторонам, никто не смел слова сказать. Перед нашими покоями мне встретились заплаканные Фёкла с Аксиньей. В малой зале у окна сидел Вишневский. Доктор вскочил с кресла, открыл рот, дабы что-то сказать, но мне сейчас было не до него.

Я толкнул дверь в спальню и замер.

Анна лежала на кровати. Простыня до подбородка, руки поверх одеяла. Белая. Синие губы. Ресницы не дрожат. В комнате жуткая смесь запахов, в первую очередь пота и крови. А ещё — смерти.

Я подошёл к кровати, опустился на колени. Взял её руку. Холодная как лёд. Я прижал её к щеке. Потёрся о неё, как зверь, который ищет тепло. Её тепло! Которого больше нет.

И в этот момент наступило полнейшее опустошение. Будто из меня выпустили воздух. Вернее, выбили стержень, державший всё последние два года. Ту жилу, с которой я заново научился дышать, просыпаться, радоваться и просто жить. Плечи опустились, спина ссутулилась, а лицо застыло. Оно стало неживым, как маска. Нет, я не плакал, а сидел на коленях и смотрел на неё. Будто ожидая, что она откроет глаза и скажет: «Коля, ты вернулся?»

Жизнь не кончилась, она остановилась. Как маятник, который замер в мёртвой точке. Как река, которую сковало льдом до самого дна. Время в этой комнате перестало существовать. Снаружи был день, вечер, ночь — неважно. А я сидел на полу, держа холодную руку Анны, и не двигался. Кто-то заглянул в дверь, увидел меня и тихо закрыл.

Не знаю, сколько я так просидел. В голове — никаких мыслей. Вернее, они есть, но какие-то рваные, нестройные. Рядом мёртвая Анна. Кто выдумал бред, что человек бывает красивым после смерти? Наверное, моральный урод, не знавший горя от потери родного человека. Нет ничего красивого в мертвеце.

Поняв, что больше так продолжаться не может, я вышел из спальни. Зачем рвать себе душу? Она уже заледенела. Да и не нужны эти переживания, выставленные напоказ.

В малой зале собрались наиболее близкие мне люди. Пусть некоторые из них крепостные, как Вороблёвский или старая служанка Авдотья. Но они мои домочадцы, всегда находящиеся рядом.