— Четыре года!.. — произносит судья.
Зал взрывается. Люди вскакивают, кричат, потрясают кулаками. Особенно неистовствуют горцы. Полевого командира, резавшего головы пленным русским солдатам, приговорили к пожизненному, так почему танкисту, убившему горянку, только четыре? Абыдно! Судебные приставы наводят порядок. В наступившем шуме теряются слова приговора: «Лишить наград и воинского звания капитан…» Странно, но я слушаю это равнодушно, как труп. Я и есть труп — человек, потерявший все. Я пока жив; могу ходить, дышать, говорить, но это ненадолго. Будь проклят день, когда я решил стать танкистом! Надо было в повара…
В колонии я много читал: работа библиотекаря тому способствует. Жилось неплохо: блатная должность, уважение тюремного начальства, к хождению строем и казарме не привыкать. Дело мое получило резонанс. Россия, не та, что в телевизоре, а настоящая, не забыла своего солдата. Я получал письма и посылки: очень много писем, посылки — по норме. В некоторых письмах меня проклинали, но таких было мало. Большей частью писали нормальные люди. Они не верили ТВ и газетам, просили меня держаться, сообщали, что гордятся мной. Некоторые слали стихи. Ради того, чтоб это читать, стоило сесть. В посылках преобладали книги — главным образом о танках и танкистах. Люди, посылавшие их, думали, что мне будет приятно. Они не понимали: танкистом мне больше не быть — никогда. Не заскочить в нутро могучей машины, не вдохнуть теплый запах солярки, машинного масла и краски, не ощутить себя единым целым с грозной, стальной махиной, послушной и подвластной тебе…
Книги я читал: чем еще заняться? Было интересно сравнивать сочинения разных авторов, их оценки применения бронетанковых войск в различных операциях. Вранья в опусах было много, но попадалось и дельное. Мне нравились воспоминания фронтовиков. Они, как и я воевали, их танки подбивали и жгли, они не оставались в долгу. Эти люди жили в суровое время, но знали, за что воюют. А я?..
Меня дважды пытались помиловать, всякий раз за Тереком закипали митинги, я отказывался. Была еще причина. За воротами колонии караулила смерть. Многим я стоял поперек горла, даже бывшей супружнице: не разрешил новому мужу удочерить Альку. Муж оказался из бывших бандитов, вернее, из настоящих: бандит, сменивший спортивный костюм на фирменный от Версаче. Мне передали его слова: на свободе не заживусь. Не горцы, так свои, но меня должны были убить. За жизнь я не цеплялся, но терять ее не спешил. Как не тянется время в заключении, но срок мой кончился.
Свобода встретила цветами и музыкой. У ворот колонии стояла толпа: вездесущие журналисты с камерами, люди с букетами; из динамиков, пристроенных на крыше микроавтобуса, лился марш. Я растерялся, не зная, куда идти. Подлетевший Федосов, раздобревший и странно выглядевший в штатском, затолкал меня в джип.