— Думаешь? — удивился я. — На мой взгляд, князья не особо выбирают выражения в общении с теми, кого считают ниже себя по положению.

— В том-то и дело, что Беляевы стоят довольно высоко, — ответила Наташа. — Разумеется, Щепкины не считают их равными себе, но не до такой степени, чтобы забыть элементарную вежливость. Что-то здесь не так. Нужно точно узнать у Лёни, что ему сказали. Каждое слово важно.

— Думаешь? — удивился я. — Ему всё равно отказали, так какая разница, в каких выражениях?

— Разница есть, — возразила Наташа. — Возможно, там был отказ до выполнения определенных условий. Они могут казаться Лёне невозможными, но таковыми не быть. И требования поставлены именно для того, чтобы заставить его двигаться в нужную сторону.

— Думаешь? — еще сильнее удивился я.

— Чувствую. Петь, они его принимали, зная, что он ухаживал за Анастасией, значит, отказать от дома по этой причине не могли.

— Короче говоря, нужно расспросить Лёню?

— Именно так. Чувствую, всё не так просто. Тем более ты мне пересказываешь с чужого пересказа, а не со слов сводного брата, ведь так?

— Так, — признал я. — Так что, отвечаем Щепкиным? Идём на бал?

— Тебе так хочется потанцевать?

— С тобой? Разумеется. Разве что-то может быть лучше танца с такой красавицей?

— Ой, не начинай, — она недовольно фыркнула.

— Наташа, прими за аксиому, что тебе намеренно внушали, что ты некрасивая, чтобы ты чувствовала себя ущербной и была согласна на любой предложенный родителями вариант. А им было выгодно, чтобы ты никуда не делась от сестры. Успокойся ты по поводу своей внешности. Ты — красавица.

— Не надо врать. У меня куча недостатков, например…

— Это всё не недостатки, а то, что отличает одного человека от другого, — отрезал я. — Ты мне нравишься именно такой, как есть.

— Что-то я этого не заметила, — мрачно сказала она. — Ты еще скажи, что я красивее этой целительницы.

— Для меня — без сомнения, — уверенно ответил я, — потому что я не Прохоров.

А потом от слов перешел к делу, потому что поцелуи в данном случае куда доказательнее. Подозреваю, что будь в кабинете что-то горизонтальное, помимо стола, поцелуями бы дело не ограничилось, и это хорошо, потому что, когда я уже начал подумывать о том, что стол — тоже подходящая поверхность, на него материализовался Валерон.

— Вот так вот, — возмутился он. — Здесь бегаешь, не покладая лап, а они развлекаются.

— Стучать надо, а не вламываться, — проворчал я. — Мы тоже имеем право на личную жизнь, хотя бы иногда.

— Ты реши вопрос со своей клятвой, а потом займешься личной жизнью, — отрезал Валерон. — Наше зелье я забрал.