Уголок его губ дёрнулся. — Смотреть на тебя контракт не запрещает.
Вот блин, — мысленно выругалась я. Надо было прописать…
— Может, ты мне лучше дашь что-то из одежды? — резко сменила тему. — У меня-то всё грязное.
— То есть, “смотреть на меня нельзя”, а одежду подавай, — хмыкнул он.
— Ты сам обязался меня содержать, — напомнила я.
Стаэл фыркнул. — Корыстная и меркантильная женщина, — пробормотал он, но подошёл к шкафу и достал оттуда простую мужскую рубашку. Бросил мне. — Вот. И не забудь вернуть завтра, когда купим тебе нормальные вещи.
— Непременно, — я подхватила рубашку. — Не переживай, я и минуты лишней не пробуду в твоей рубашке.
Он усмехнулся, развернулся и, не сказав больше ни слова, зашёл в ванную. Дверь захлопнулась.
Я осталась в спальне одна. На ощупь рубашка оказалась мягкой и удивительно приятной, ткань обволакивала пальцы. Я быстро надела её, запахнулась, и, не раздумывая, забралась под огромное одеяло. Надо заснуть раньше, чем они вернутся. Пусть думают, что я их даже не замечаю.
Я плотно зажмурилась, спрятавшись в чужой рубашке и в огромной постели.
Я лежала под одеялом, зарывшись в чужую рубашку, и изображала «глубокий сон». Главное — не дышать слишком часто. И не дёргаться. Я — неподвижная подушка. Я — статуя. Всё, что угодно, только не живая Катя.
Дверь тихо приоткрылась. Я услышала шаги. Один, второй, третий. Кровать слегка прогнулась с одной стороны, потом с другой. Огромная, широкая постель вмещала их без труда, но, несмотря на размеры, они устроились так, что получился настоящий треугольник вокруг меня.
Орен лёг слева — от него веяло холодной, спокойной уверенностью. Стаэл устроился справа, тепло его тела чувствовалось даже сквозь толщу одеяла. А Фер сверху, ближе к изголовью, так что его дыхание едва коснулось моих волос.
Я сделала вид, что всё это меня абсолютно не касается.
Свет в комнате погас не щелчком выключателя — а плавным гулом, будто чьи-то невидимые пальцы провели по воздуху, и лампы погасли сами собой. В комнате осталась только тьма и мягкий звук дыхания.
Я почти выдохнула с облегчением, как вдруг раздался ровный голос Орена: — Мы знаем, что ты не спишь.
Я едва не дёрнулась.
— У нас нет сомнений, — добавил он. — Ты можешь не притворяться.
Чёрт… — мысленно простонала я. Они и это чувствуют?
Я упрямо продолжила лежать неподвижно, будто никакого Орена не существует.
И вдруг — тихий смешок. Один, потом другой, третий. Мужчины смеялись негромко, будто сговорились, и от этого по коже побежали мурашки.
— Спокойной ночи, Катя, — произнёс Фер, и его голос прозвучал так мягко, что сердце на миг дрогнуло.