— Ну конечно! — психанул я, — и рыбку мы хотим съесть и на хрен сесть!

Многие стрельцы чтобы не заржать и не выказать этим своего неуважения к командиру, громко закашлялись.

— Значит так! — продолжил я, — конину копченую отдадим сейчас нашим поварам. Ещё не ясно, сколько продлится осада города, а кушать хочется всегда! Броню пустим на картечь, а то у нас порох есть, а ядер нет. И бомбы из чего-то нужно делать. Тачанки вон как лихо сегодня повоевали, а чем завтра из них палить? То-то и оно.

— Так я чего, разве спорю, — пошёл на попятную товарищ полковник.

— А вот пистолеты колесцовые и сабли я уже сам позже восстановлю, — сказал я, грустно улыбнувшись, — нам ещё семьям погибших бойцов помогать деньгами придётся. А то князь про героев войны и не вспомнит, после победы.

Целый день бедный, замученный Помука мотался с котлом для приготовления пищи. Сначала, ни свет ни заря, нужно было приготовить кашу для своей вечно голодной полусотни. Затем всё требовалось отмыть и помочь в сборке походного шатра. Во время дневного перехода, вновь пришлось варить жидкую безвкусную похлёбку и носить на общую кухню воду. А в место благодарности Помука получал лишь тычки да затрещины.

Однако были у такого затюканного положения и свои «плюшки». Например, он стал невольным свидетелем ругани среди старших офицеров, которые откровенно завидовали полковнику немецких панцирников.

— Пока мы с этими тупыми дикарями еле-еле ползём, Шёрнер выгребет всё золото и серебро из купеческих сундуков, — ворчали на привале одни.

— Наверное, сейчас трахают доступных шлюх и пьют халявное вино, пока мы глотаем пыль на этой убогой дороге, — сердились другие.

Зато во время второй вынужденной остановки, когда пришлось дожидаться отставший на несколько километров походный обоз с пушками, среди офицеров стали раздаваться совсем другие слова. Кое-кто просто недоумевал, почему от Шёрнера до сих пор нет никаких известий. Другие даже стали строить предположения, что панцирники награбили такое количество золота, что сейчас его прячут по лесам и поэтому молчат, как проклятые тихушники. И лишь скромный Помука тогда подумал, что если от рыцарей нет никакой весточки, то может быть её некому уже и послать? Нет больше ни самого полковника Шёрнера, ни его бравых солдат.

Какого же было удивление проницательного ильмаса, когда армия, наконец, вышла к стенам Житомира. Правда, на город к тому времени опустились сумерки, но разглядеть разбросанные на опушке леса обезображенные трупы немецких наёмников не составило большого труда. Тогда липкий холодок страха пробежал по спине Помуки. Лишь одного он не мог понять, как же так двести стрельцов в чистом поле смогли уничтожить триста лучших воинов армии? Почему никто не смог сбежать? Старшие офицеры приказывая ильмасам спешно ставить лагерь, тоже периодически повторяли одно слово — невероятно.