Сначала собрала со стола. Потом нашла тряпку, вытерла круги, оставшиеся на дереве, отнесла воду к умывальнику. Поставила чашки на полку ручками в одну сторону. Переставила, потому что получилось слишком аккуратно и стало ясно: если сейчас не найду ещё какого-нибудь дела, придётся признать, что я стою посреди собственной комнаты и не знаю, куда себя деть.
Лука молчал.
Сидел боком к столу, положив руку на спинку стула. От свечи тень его пальцев уходила вверх по стене, и всякий раз, когда он шевелился, казалось, будто за его плечом кто-то перебирает длинные чёрные ветки. Я заметила это и отвернулась. В последнее время мне хватало настоящих чудовищ. Воображаемых можно было не кормить.
— Ты собираешься ещё раз их помыть? — спросил он.
Я посмотрела на чашку у себя в руке. Всё-таки взяла обратно.
— Проверяю качество работы. Это профессиональное.
— Я могу уйти.
Он сказал без обиды. От этого стало хуже. Обиду я бы выдержала: на неё можно разозлиться, выставить человека за дверь и потом полночи доказывать себе, что поступила правильно. А он оставлял решение мне и смотрел так внимательно, будто услышал бы ответ, даже если я продолжу разговаривать с посудой.
— Я не просила уходить.
— Ты не просила остаться.
Я поставила чашку. На этот раз действительно поставила.
За окном прошелестел дождь, хлестнул по стеклу. Из щели между рамой и камнем на подоконник выдавило каплю. Она повисла, раздулась и упала на мою тетрадь.
— Чёрт.
Я бросилась к окну, сгребла бумаги. Тетрадь раскрылась в воздухе, рассыпала вложенные листки. Один спланировал к ногам Луки, другой — под кровать. Он поднялся, поймал третий прежде, чем тот добрался до лужицы у стены.
— Дай сюда.
Слишком резко. Он сразу протянул лист, и я увидела, что это всего лишь список источников для следующей пары. Сверху стояла моя собственная пометка: «Не давать третий раздел без защитных перчаток». Под ней жирно: «Сказать дважды».
Я забрала бумагу и почувствовала себя идиоткой.
— Там занятия, — сказала я.
— Я вижу.
— Я подумала…
Не договорила. Он не стал помогать.
Я убрала тетрадь с окна. Лука наклонился, подобрал остальные листы, складывая чистой стороной вверх. Аккуратное, совершенно ненужное милосердие: он показывал, что не читает. Я знала, откуда оно взялось, и всё равно не могла решить, чего во мне больше — благодарности или стыда.
Под кроватью остался последний лист. Я опустилась на колени, вытянула руку, задела пальцами холодный камень. Бумага уехала дальше.
— Сейчас, — сказал Лука.
Он придержал край кровати, приподнял. Я достала лист, села на пятки. На ладони лежала старая пыль, в рукаве застряло перо — Каево, маленькое, с белёсым пушком у основания.