Внутри было темно и живо. Книги дышали. Я слышала их — тихий, множественный шелест, будто тысячи страниц перешёптывались в темноте о вошедшей. Некоторые тянулись ко мне корешками с полок, другие вжимались вглубь, прячась. Я не трогала их. Я искала конкретное — хроники войны, той самой, четырёхсотлетней, и всё, что писали про ритуал.
Нашла к третьей ночи.
Не книгу — свиток, в дальнем отделе, за решёткой, к которой был приделан замок с ведьминой вязью такой старой, что вязь почти стёрлась. Я не стала его вскрывать сразу. Я списала то, что смогла прочесть через прутья, при свете единственной свечи, и вот что там было.
Ритуал назывался старым словом, которое я переведу как «Отмыкание». Идея была проста и оттого жуткой: вампирский род держится на крови, вся кровь одного древнего дома связана незримой нитью, от первого предка до последнего младенца. Убей одного правильным образом — и по нити пойдёт трещина, до самого корня, и корень истлеет, и с ним истлеют все ветви разом. Весь дом. За одну ночь.
Но чтобы провести трещину, нужен был замок. Кровь ведьмы «преподающей линии» — так и было написано, тем же словом, что в подаренной книге. Ведьма, чья кровь помнит договоры древнее войны, кровь, которая когда-то, в незапамятные времена, связала два рода перемирием и потому имеет власть его расторгнуть. Такой ведьмы кровью отмыкают нить. Её кровью проводят трещину.
А дальше шло то, от чего у меня похолодели пальцы.
Ритуал не завершили. Ведьму, чьей кровью собирались отмыкать, вампиры нашли первыми — и не убили, что было бы милосерднее. Они сделали хуже. Они спрятали её кровь. Развели её линию по свету, разбавили, размыли на десятки поколений, чтобы ключ рассеялся и никто уже не смог собрать его в одной жиле. Чтобы «преподающей линии» больше не существовало как чего-то цельного.
Осень в монастыре наступала быстро — за неделю листва в лесу почернела, дожди сделались ледяными, а туман перестал уходить к полудню и висел теперь целыми днями, стирая границы между двором, кладбищем и небом. В такую погоду тянуло к теплу, к живому, и это было опасно, потому что единственным живым теплом рядом со мной оказывался тот, к кому меня приставили гасить чудовище.
Приступы шли своим чередом. Я научилась их читать — за день-полтора Лука делался тише, бледнее, глаза западали, и он начинал избегать меня, чего в обычные дни не делал никогда. Он уходил от меня, когда чувствовал приближение, — прятался, чтобы я не видела его таким. Это была своя, странная забота: чудовище рвалось ко мне, а мальчик уводил его подальше, пока мог держаться.