Он раздевал меня не как любовник — как жрец готовит алтарь. Снимал слой за слоем спокойно, сосредоточенно, освобождая кожу под будущие руны, и в этой деловитости не было похоти, и оттого мне было почти не стыдно лежать перед ним раскрытой. Почти. Обрядовый шнур на запястьях он затянул сам — тонкий, тёмный, с узлами через равные промежутки, каждый узел на слове, которого он не произнёс правильно. Я почувствовала фальшь — он вязал по картинке, по памяти, не по крови. Связывал тело. А обряд связывает волю, и этого он не знал.
Я знала. И приберегла.
Он взял чёрную свечу, наклонил над моей ключицей.
— Больно не будет. Почти.
Первая капля упала — и я вздрогнула. Не от боли: от резкости, горячее по стылой коже, короткий укус жара, гаснущий тут же. Он провёл пальцем по застывающему воску, вычерчивая знак, и знак лёг — не рисунок, смысл, как буква на пустую строку.
Вторая капля — ниже, на грудину. Третья — под ней. Он вёл дорожку воска и рун вниз по мне, сосредоточенный на письме, а я лежала связанная и не могла ни ответить, ни отстраниться, только принимать — и тело моё принимало не так, как принимают обряд. Каждая капля была маленьким горячим ударом по коже, натянутой от холода и ожидания. Каждый след его пальца, разглаживающего воск, горел дольше самого воска. Дыхание сбилось. Кожа под руками пошла мурашками, но не от холода. Связанные руки я держала неподвижно — не могла иначе, — и эта вынужденная неподвижность делала всё острее, потому что я не могла ни притянуть, ни оттолкнуть, могла только лежать и чувствовать, и тело выгибалось под воском навстречу само, помимо меня, выдавая с головой.
Он это заметил.
Я поняла точный миг, когда он перестал быть жрецом. Рука с очередной каплей замерла над моим животом. Он поднял глаза от рун — на моё лицо, на закушенную губу, на сбитое дыхание, на то, как я выгнулась под последней каплей, — и в его взгляде что-то опрокинулось. Обрядовая сосредоточенность треснула. Он увидел не алтарь. Он увидел, что делает со мной воск, что делают путы, как отзывается моё тело на горячее и на несвободу, — и я увидела, как он это увидел, как до него дошло, и как расширились его зрачки.
Я ушла от него до рассвета.
Не убежала — ушла. Собрала одежду с холодного пола венчальной, оделась под догоревшими свечами, чувствуя на коже застывшие руны, которые теперь не смывались и не соскабливались, потому что были уже не воском, а мной. Лука не пытался меня удержать. Он сидел, где я его оставила, скорчившись у алтарного камня, и смотрел, как я одеваюсь, и молчал, потому что говорить было нечего, и мы оба это знали.