— Кай, — сказала я вместо прощания. — Мне надо к Каю.
— Он в лазарете, — тихо сказал Лука. — Живой. Я узнавал, пока ты… пока мы шли сюда. Он живой, Лира. Крыло сломано, но живой.
Я кивнула и вышла, не оглянувшись. И только в коридоре, в стылой темноте перед рассветом, позволила себе прислониться к стене и постоять, потому что ноги не держали, а внутри всё было выжжено.
Нить я чувствовала. Вот что было самым странным и самым страшным. Она не исчезла с уходом — наоборот, стоило отойти, и она натянулась, тонко звеня, соединяя меня с ним через камень и стены. Я чувствовала его — глухо, на краю сознания, как чувствуют больной зуб языком, не трогая: его стыд, его страх, его тянущуюся ко мне тоску. Он никуда не делся оттого, что я ушла. Он был теперь во мне. Навсегда, как обещал.
И под ним, глубже, за свежевыкованной чертой, — холод. Тихий, притаившийся, ждущий. Влад тоже был во мне теперь. Через него.
Кай в лазарете встретил меня так, что у меня перехватило горло.
Он лежал в коробке, выстланной тряпьём, с примотанным к телу крылом, маленький, взъерошенный, злой — и живой. Увидев меня, он приподнялся, заклокотал, и в этом клокотании не было укора, только облегчение, и я опустилась рядом с коробкой на колени и просто смотрела на него, не решаясь коснуться, чтоб не сделать больно.
— Прости, — сказала я ему. — Я не уберегла. Ты за меня — а я тебя не уберегла.
Он ткнулся клювом мне в ладонь. И тут же отдёрнулся — резко, вздыбив перья, уставившись на моё запястье. На метку. Я проследила его взгляд.
Метка изменилась. Чёрная спираль, восемь лет одна-единственная, теперь была не одна. Вокруг неё, тонким красным письмом, проступил новый узор — тот самый, руны, которые Лука наносил воском, впечатались навсегда, а сквозь них, сплетаясь с моей чёрной спиралью, шла новая линия. Не чёрная, не белая. Красная. Тонкая красная нить, обвивающая мою метку, уходящая под кожу.
Красное — запретная кровь. Красное — те, кто сходит с ума. Красное — Ясна и её сёстры.
За одну ночь у меня появилась красная метка.
Кай смотрел на неё и клокотал — тихо, горестно, как плачут птицы. Он знал, что это значит, лучше меня. Хранитель чувствует свою ведьму насквозь, и он чувствовал теперь во мне то, чего не было вчера: разбуженную кровь, связанную нить, чужой холод на дне. Он оплакивал меня прежнюю. Ту, у которой была одна честная чёрная метка и никого в крови, кроме себя самой.
— Знаю, — сказала я ему. — Знаю. Я больше не та, к кому ты пришёл восемь лет назад. Прости и за это тоже.
Милица нашла меня там же, час спустя. Она искала меня всю ночь — с того, как ведьмы сняли мой порог, — и лицо у неё было серое от бессонницы и страха.