почувствовала прикосновение к колену. Нахмурившись, я глянула вниз, не ожидая там увидеть черноликую птицу. Она стояла у моих ног, совсем небольшая и юная. Но по тому, что на ней были украшения с яркими рубинами, я поняла, откуда пришла весть. – Ваше Высочество, заберите, пожалуйста, письмо, мне тоже пора на ужин, – холодный голос молодого парня разлился из черного зубастого рта. Стараясь не думать о том, чем этой птичке предстоит поужинать, я выхватила из лапы белый конверт из плотной, едва рельефной бумаги. Благодарно кивнув мне, корну с цокотом забавно посеменил к выходу. Уставившись на белый прямоугольник в руке, я цокнула. Прислушавшись к ощущениям, поняла, что в груди пусто. Я так долго ждала весть из дома, что, когда дождалась, ничего не испытала. Ученики покидали свои места, выходя на улицу. После серого и мокрого дня всем хотелось хоть немного понежиться под солнцем, даже если оно едва грело. Поняв, что поужинать мне не удастся, я поднялась с мягкого кресла. – Я на крыльцо пойду, хорошо? Найдете меня, как закончите? Подруги одновременно кивнули, не отрываясь от писем. Вздохнув, я побрела к большим открытым дверям, на улицу. Свежий воздух ударил в лицо и, растрепав волосы, умчался гулять сквозняком по коридорам Скворечника. Во дворе витал запах сырой земли, грибов и прелых листьев, запах, присущий только утумне. Близился лапсум, самый дождливый и противный месяц осеннего сезона. Скоро мы сменим теплые плащи на непромокаемые, и чаще других заклинаний будет звучать формула чистоты, используемая для грязной обуви. Вздохнув, я провела светящейся ладонью над ступенькой крыльца, нагревая дерево. Избегая смотреть на шершавый конверт у себя в руках, я пробежала глазами по стволам сосен, поблескивающих в лучах солнца. Отчего-то захотелось забраться по дереву на самый верх, да так там и остаться. Скептически оглядев послание, я поняла, что не прочитаю в нем ничего хорошего. На две части распалась сургучная печать, и бумага порвалась с характерным хрустом, открывая моему взгляду небольшой лист, исписанный красными чернилами. С бумаги на меня смотрел почерк матери. Резко опустив конверт, я сталась успокоить забившееся сердце, силясь размеренно дышать. Она не написала мне ни строчки с того момента, как я отправила ей письмо из Академии. Ни строчки, чтобы спустя шесть месяцев прислать мне исписанный лист. Не было смысла терзать себя вопросами, когда ответ находился прямо в моих пальцах, на смятой в моих руках бумаге. Сглотнув, я подняла лист и принялась бегать