и удостоверившись, что это все же явь, я задрала голову и посмотрела на мага. – Ты играешь со мной? К чему вопросы, на которые ты знаешь ответ? Остаток сигареты сгорел прямо в его руке, осыпавшись на светлую древесину темным пеплом. Мужчина, приманив пальцем еще одно кресло, уселся в него на расстоянии вытянутой руки. – Мне было бы интересно послушать твое мнение на этот счет. Раздраженно цыкнув, я отвернулась. Он всегда появлялся не вовремя, когда я не настроена вести задушевные разговоры о прошлом. И хоть бы раз его появление было в ту секунду, когда я была готова высказать все отрепетированные у зеркала фразы и обвинения. Сейчас в голове было пусто, тело ломило, будто оно было чужое и я застряла в нем по ошибке, горло саднило. Мне было нехорошо, и симптомы не были схожи с птичьей болезнью. Но Триединым было мало дать мне плохое самочувствие в наказание за провинности и маловерие. Они подсунули мне ещё и Фобоса с его вопросами. Хотя тут уж надо Темную Матерь хаять, а не светлых богов. – Помиримся, крошка Дафни? Он протянул мне когтистый мизинец, палец был покрыт чернотой наполовину. В голове пронеслась вереница воспоминаний о детстве и о том, что как-то дворцовый Ходящий рассказал Фобосу, что на Исподе люди предлагают друг другу мизинец для примирения. С тех пор это стало нашим способом сказать друг другу «извини». Это было так давно, что казалось выдумкой. Неуверенно потянувшись к его руке, я коротким движением соединила пальцы,в очередной раз поразившись тому, насколько его ладонь ледяная. Задержавшись в прикосновении лишь на мгновение, я почувствовала, как он чуть сжал мой мизинец, но сразу отпустил. Неловкая тишина опустилась на лазарет, и лишь через несколько минут мужчина побуждающе кашлянул. Поняв, что он все еще ждет ответа, я раздраженно повела плечами и прошептала в противоположную от него сторону: – Ты уже давно другой, – запнувшись, я все же добавила, – давно не мой. Раздавшийся сбоку фырк был слишком резким. – Конечно, не твой. Если ты не заметила, я в отношениях с твоей подружкой, крошка Дафни. – Я не про это, бестолочь! – крикнула я, чувствуя, как краснею от стыда, – Ты стал таким задолго до ее рождения… Вопросительно склонив голову, он просил продолжать. Неожиданно раздражение отпустило, мне стало спокойно. Мне вдруг стало все равно на то, что он подумает или скажет. Предрассветная пора и уединение лазарета подталкивали на странные откровения. Только безмолвная фигура Стефана не давала заткнуться кричащей совести. Громко выдохнув, я откинула