заложен, но это все было ничто по сравнению с отвратительным чувством где-то между в животе. Утрата горела острием стрелы, попавшей прямиком мне в грудь. И даже если ее вытащить, яд с отравленного наконечника уже разливался по венам. Опустошение новой волной орошило голову, желание ехать хоть куда-нибудь испарилось. Хотелось остаться тут – среди зеленого простора. Если устремить взор на горизонт и ослабить фокус зрения, Холмы можно было представить Большой Водой, только зеленой. Между ними стелился туман, подсвеченный утренним, нежным светом. Он напоминал собой ту невесомую ткань платья, в котором Ви впервые показали народу. Она с любопытством оглядывала со стены ликующих подданых, еще не понимая, что будет править всеми ними. Еще не зная, что погибнет от рук близкого человека. Зло смахнув проступающие слезы, я зашипела от боли. – Дура, чего реветь, она же ненавидела тебя! Яростно протерев лицо несколько раз, я отлила из стеклянной фляги немного питьевой воды и умыла горящие щеки. Заложенный от долгих рыданий нос опух и неприятно ныл изнутри, будто я вот-вот заболею. Не вытирая воды с лица и с шеи, я подозвала отдохнувшего зверя и, позволив ему как следует потянуться, оседлала его спину. Развернув Быстрого к Мору, я попросила: – Неси меня туда так же быстро, как ночью нес оттуда, – собственный голос показался мне чужим. Зверь, вняв моей просьбе, полетел вперед, задевая лапами молодую траву, выдирая когтями землю. Мне было необычно осознавать, что Виктория больше никогда ощутит на своей коже ласковый ветер сезона Вер, не подставит свое заносчивое личико теплым лучам, не поцелует Одиса. Мне было дико осознавать, что кто-то из моей семьи, тот, кто младше, нашел покой Круга раньше меня. Но что-то мне подсказывало, что я тоже скоро смогу познать это чувство. *** Каменный склеп был освещен магическим огнем, чьи белые и ровные всполохи плясали по нежно-голубому платью Ви. Она была пугающе прекрасна в своем погребальном наряде, будто только прилегла отдохнуть, но вот-вот должна была открыть глаза. Она бы поморщилась и обязательно высказалась о том, что видит меня сразу же после пробуждения. Ее щеки розовели, светлые волосы были распущены. Повсюду красовались ее любимые цветы – желтые и нежно-лиловые розы. Ей не суждено было больше вдохнуть их аромат. Коснувшись холодного стекла, я прикрыла глаза. Пальцы дрожали от напряжения последних дней, слезы грозились сорваться с ресниц и испачкать идеальную поверхность гроба. Погладив стекло еще немного, я наклонилась и оставила