Но, к счастью, то ли татары были слишком ленивы, то ли устали за время перехода от Перекопа, то ли просто не пожелали разбивать лбы об стены — но они решили передохнуть прямо возле Азова. Ну-ну, бунчук вам в руки и древко в задницу…
[1] Автор знает, что правильно говорить — «блин комАм», то есть масленичное жертвоприношение душам предков. Но Степан говорит, как привык. Не стоит придираться к ветерану.
Ночью в степи раздался многоголосый волчий вой. Услышать такое в мае — редкость. Волки жалуются небесам на нелёгкую свою долю всё больше зимой — в холода, в бескормицу. Вот только лошадкам этого не понять: голоса хищников заставляют их впадать в неконтролируемую панику. А когда из неприметных балочек выскочили и заметались по степи всадники с факелами, с воем, свистом и улюлюканьем погнавшие татарские табуны на расположившихся лагерем хозяев, привыкшие, что спасение — в бегстве, животные ринулись именно туда, куда их направляли казачьи удальцы. Вряд ли при этом татары понесли большие потери — от силы несколько десятков раздавленных и покалеченных, да порубленные казаками табунщики и вырезанные часовые. Но вот среди коней убыль оказалась существенной: немало их с перепугу умчалась в степь, многие по темряве переломали ноги — таких крымчаки прирезали, пустив на махан. Сами же донцы-молодцы даже не стали вступать в полноценный бой, исчезнув в ночной тьме. Поди сыщи их на донских просторах, где им известны все кушири и ерики! А ежели уж хану засверби выслать погоню — так время-то уже упущено. Позычат хлопцы за спиной врагов — сами подведут их под пушки Черкасского городка. Не зря нами союзникам одного серебра выплачено аж сто восемьдесят рублей, не считая нескольких дощаников с зерном, пищалями, свинцом и порохом. Так-то донцы не больно надёжны, но татар с ногаями «любят» как пёс котов, и всегда готовы придушить при удобном случае. Ну, а если удастся на нехристях дуван-добычу взять — то и вовсе, по казачьему разумению, дело выходит богоугодное, за которое сто грехов спишется.
Шумно нынче ночью было в степи, ярко, суматошно!
А в это же время неслышными тенями двигались русские лазутчики по турецкому лагерю близ места выгрузки артиллерии, азабов, ени-чери и набранных из подвластных султану христиан-мюселлемов. Как говаривали в СССР, «эти совсем звери — им даже вместо автоматов только лопаты выдают». Ну да, — стройбат: самим-то воинам Ислама невместно заниматься всякой там постройкой укреплений и обозной службой… Тихо лазутчики пришли, а спустя время — тихо же и ушли. А под утро в доставшемся нам «по наследству» от османов пыточном подвале, где хозяйничал подьячий Разбойного приказа Иван Лопух с катом Филимоном Ивановым да подкатами Свиридкой и Ивашкой — тоже Ивановыми, но не родичами — уже стояли схваченные «языки»: трое азабов, блондинистый крымский гот[1]-мюселлем и целый бейюк-баши[2], за каким-то иблисом вылезший из своего шатра и шатавшийся меж лагерных костров, пока не получил по затылку обмотанной кожей дубинкой и с мешком на голове не был утащен в плен. Жаль, что не получилось отловить никого из артиллеристов-топчу, но разведка — это дело такое… непредсказуемое заранее. И то спасибо, что целых полдесятка наловить сумели, а главное — доставить для допросов.