[20] Пу’стынь — изначально место поселения одинокого монаха-отшельника, ради молитвенного уединения устраивалось в малопосещаемой людьми местности (отсюда и название). Позднее пустыни нередко разрастались и превращались в полноценные монастыри-крепости (например, широко известная Сергиевская пустынь превратилась в Троице-Сергиевскую Лавру.
[21] Подробнее — в романе «Въ лѣто семь тысячъ сто четырнадцатое…».
ГЛАВА 2
Степан
Вот не растёт у меня пока борода, хоть ты тресни! Одна пародия на неё на щеках пробивается. Я уже и бритвой лицо скрёб, и тёртый лук с мёдом, согласно местным народным рецептам, намазывал — результата как не было, так и нет. И ладно бы просто лицо на ледяном ветру мёрзло, не впервой. В другом беда: без бороды меня при первом знакомстве воспринимают именно тем, кем я и выгляжу в своём новом теле: пятнадцатилетним юнцом-новиком. И тут не слишком-то помогают ни полковничий кафтан из дорогого серого сукна с обшитыми галуном клапанами на груди, ни уставная зимняя шапка-треух с невиданной пока что в этих местах пятиконечной звездой, ни висящий на перевязи фряжский тесак-кортелазо в обтянутых дорогим алым сафьяном ножнах, ни кремнёвые пистоли в поясных кобурах.
Оно, конечно, встречают на Руси, как говорится, по одёжке, но ведь российское боярство — такое кубло, так в нём переплелись семейные связи, пропитанные порой многовековой враждой и союзами, что в нём все знают всех — если не лично, то через знакомых или родственников. А я, хоть нынче и называюсь царевичем болгарским, аристократ плюшевый: и здесь Стёпка Пушкарёв до моего появления в его голове был сиротой — пушкарским сыном, и в двадцатом веке я — Степан Ртищев — тоже не был «голубой кровью»: простой хлопец из казачьей семьи. Это Митьке Умнову повезло угодить аж в целого царя, человека по местным меркам образованного, а главное — обученному манерам и сложившимся в старорусском высшем обществе традициям…
А теперь я должен общаться с аристократией настоящей, добро хоть не европейского образца. Не думаю, что здешние воеводы — думский боярин Фёдор Шереметев, а тем более князь Иван Барятинский, рады прибытию ранее неизвестного «болгарского царевича». Поскольку в полученных ими с гонцами грамотках-приказах чётко сказано, что я — не только полковник «из молодых, да ранних», но в первую голову — Око и Слово Государево. То бишь должен за ними, воеводами приглядывать, координировать действия двух русских войск — а то с этих бородачей станется местничество на пустом месте устраивать — и принимать окончательное решение в случае споров по военным и хозяйственным вопросам. Понятно, что будь я и вправду пятнадцатилетним юношей, спёкся бы быстро. Но в двадцатом-то веке мной прожито семь с гаком десятков годочков, четыре из них пришлось на Войну. А военную службу не зря считают день за три: ума прибавляется немало. Если, конечно, останешься в живых… Так что, с божьей помощью надеюсь с обязанностями личного представителя царя-батюшки управиться. Хочешь-не хочешь, а Азов нам придётся брать вместе. И брать побыстрее, пока не пришла весна с её ледоходом, нередкими здесь, на юге, дождями и непролазной грязюкой: я-то по сорок третьему году помню, как наши красноармейцы умучивались во время боёв на Миус-Фронте от здешней погоды…