Часть ясыря — в первую очередь детей до двенадцати лет и женщин с младенцами выкупил у казаков и дворян прямо в осадном лагере и «царевич Стефан». Поскольку эта разновидность «живого товара» считалась бросовой — почти наверняка помрут — то и платил он за них относительно немного, в среднем по двадцать алтын. Причём ещё в Москве я велел ему выдать для этих целей не только серебро, но и новые московские медные пуло. И всё равно пришлось потратить не меньше двухсот рублей — а это очень много! Свежеприобретённый «молодняк» пришлось размещать в строениях захваченного турецкого артиллерийского укрепления и, несмотря на выделяемую кормёжку и кизяк для отопления, к моменту падения крепости умерло без малого полсотни детей и женщин. Сейчас те, кто остался жив, вместе с выделенными в «государеву» и «царевичеву долю» взятыми в плен горожанами и воинами, защищавшими захваченный Азов, движутся с юга в коренную Россию. Детвору я запланировал разместить под Москвой, направив на обучение ремёслам и военному делу, а отказавшихся капитулировать взрослых мужчин придётся рассортировать: умелых мастеров — на отработку кабального долга, а воякам и городским бездельникам предстоят несколько лет на торфоразработках, добыче каменного угля, постройке дорог и судоходного канала между реками Шексной и Сухоной, которому предстоит стать связующим звеном между бассейнами Северной Двины и Волги.

А ведь могли бы сдаться, когда им по-человечески предлагали. И остались бы мирно жить в своём городе — за исключением командного состава и гарнизона, который, согласно действующим в этом веке обычаям войны, ушёл бы из крепости со знамёнами и холодным оружием в турецкий кадилик[1] Тамань. Но произошло то, что произошло и заносчивые османские аскеры и сипахи теперь частью мертвы, а частью стали пленниками, подобно тем тысячам славянских рабов, которыми почти ежегодно торговали на майдане их города…

Понёсший потери в первой схватке с турецкой конницей Волоцкий розмысловый полуполк в дальнейшем непосредственно в отражении вылазок не участвовал. Его бойцы, уподобившись кротам, активно вели фортификационные земляные работы. И если напротив северной стены[3] ими был построен всего один редут в шестистах шагах от ворот, на котором расположились семидесятифунтовый[4] немецкий нотшланг — трофей ещё победного этапа Ливонской войны с переделанным уже на московском Пушечном дворе лафетом и оба бронзовых орудия поручика Возняковича плюс система извилистых траншей, прикрытых со стороны противника жердяными рогатками, то на противоположном краю «облоги» возвели целых два редута и четыре пушечных раската для размещения всей остальной крупнокалиберной артиллерии. При этом внутренняя часть редутов была устроена так, что тяжёлые орудия устанавливались под углом в сорок пять градусов к земле, при выстреле силой отдачи скатывались в специально отрытые окопчики, где артиллеристы прочищали и перезаряжали их с минимальным риском получить стрелу или ядро со стороны обороняющихся. Обратно на огневой рубеж их вкатывали при помощи ручных лебёдок по системе блоков и верёвок. Также были обустроены и позиции лёгких пушек, но при этом рядом с ними имелись и привычные горизонтальные площадки для настильной пальбы, буде турки устроят вылазку. Крупнокалиберные же орудия с раскатов должны были, согласно сложившейся к семнадцатому веку осадной тактике, размеренно и упорно пытаться пробить бреши в стене.