— Ты звал меня, Арслан?

…Передо мной стоял тот самый черкес. Совершенно потеряв разум и критический взгляд на определенные вещи, я попытался объяснить бесплотному кунаку моему, что давно почивший старичок Периньон — быть может, один из самых великих монахов в истории всей Франции — открыл свои секреты лишь ближним, а мы в Крыму из-за него топчемся на месте, потому что не можем…

— Ни слова больше, брат, — терпеливо улыбнулся горец. — В жизни и смерти мы связаны с тобою. Если я один раз назвал тебя сыном моей матери, то так тому и быть во веки веков! Не теряй папаху…

— Господом Богом клянусь, брат, что в ней же меня и похоронят, — честно, от всей души признался я, не стесняясь выступивших слез.

Почему я не спросил его имя? Зачем не оставил его для потомков? Как мог пронести головной убор его, снимая лишь в церкви да перед царем-самодержцем, но так и не узнал, из какого тейпа мой верный кунак и защитник?..

А так и минуты не прошло, как призрак явился вновь, толкая перед собой еще одно привидение в образе толстого средневекового монаха. Я зажмурился, протер глаза, но ничего не изменилось, все было как было, позвольте лишь зафиксировать все происходящее максимально строго и документально, со всей щепетильностью очевидца.

— Вы… Дом Периньон? — не поверил я. — Или, простите, доминус, что значит «священнослужитель».

— Идиот! Кретин! Дубина! Да, я Периньон, без всяких доминусов. Какого дьявола этот дикарь притащил меня сюда, отобрав лиру и винишко⁈

— Вино есть грех, — напомнил горец.

— А мы его не едим, мы его пьем, — парировал старый монах, невзирая на выкрученную за спину правую руку.

— Ты меня не понял, да? — черкес усилил нажим. — Просто ответь моему кунаку на его вопросы, или, клянусь Аллахом, я…

— Что, убьешь меня кроваво⁈ Я мертв уже три столетия, грубиян!

Некоторое время одно существо, уже не способное причинить никому хоть какую-то боль, старательно пыхтело со зверским выражением лица вокруг существа другого, которое по определению боли не чувствует. Естественно, они оба быстро устали.

— Господа, не стоит ругаться, — тут уже мне пришлось раскинуть руки в стороны на манер морской звезды, взывая к всепрощению. — Брат Периньон, мы здесь делаем шампанские вина на новом заводе в России. Рецепт вашего ликера, добавляемого в абсолютный брют, ныне утерян…

— Как так-то? И отпусти меня уже, дурак, — резко вырвался призрак монаха. — Состав ликера заучивался наизусть, он не мог быть потерян!

— Вам ли не знать легкомысленность французов? — откровенно схитрил я. — Но, возможно, стоит все-таки записать его на бумаге?