…Через два дня ко мне прибыли специалисты-нумизматы из Ялты. Даже при беглом осмотре всего пяти монет они с придыханием признали, что каждая сто́ит от двадцати до сорока червонцев золотом! А их были у меня сотни…

Когда же постепенно мне пришлось продать все, что я привез, мой завод уже был построен, окуплен, вышел в прибыль и имел все возможности для выхода на европейские рынки. Тавры не могли сказать, что их богатства потрачены зря! Я сдержал слово князя.

Никто и никогда не узнает от меня, где находится эта пещера. Более того, уж простите великодушно, но вряд ли я и сам нашел бы ее по второму разу.

Быть может, с этой задачей мог бы справиться мой чуткий кабардинец? Но он молчал, флегматично пережевывая овес, и никому бы ни в чем не признался, кому бы ни пришло в голову его спрашивать. Да, по совести говоря, всем этим и не интересовался никто. Даже городовой не заходил.

Будучи человеком ответственным, я запросил все, что касалось купца Юсуфа. Так вот, ни в Ялте, ни в Гурзуфе, ни в Судаке о нем даже знать не знали. Вроде как был такой мошенник в Феодосии, пытавшийся разводить солидных купцов или делопромышленников на сказки о золотом кладе народов тавра. Гоняли его отовсюду пинками, но, быть может, именно поэтому он докопался до меня?

Не знаю. Ничего не могу сказать. Разве только что все долги мои были с лихвой покрыты, что финансовые претензии к заводу моему снялись, словно щеткой счищены, а кредиторы, изумленные столь своевременным покрытием золотого запаса, в разы увеличили доступ мой к их деньгам на практически неограниченное время.

Не в курсе, где или когда кто другой был столь же обласкан любыми объемами финансов в долг под самый низкий процент. Но завод мой начинал жить, останавливать его казалось бы преступным по отношению как к людям, так и к стране, а быть может, и к самому имени государеву.

Молодой Николай Второй крайне доброжелательно относился к Крыму в целом. Чего только сто́ят знаменитые слова его: «В Петербурге служба, а в Ливадии счастье!» Посему, прикрываясь императорским именем его, я имел честь пытаться выпустить первое шампанское. Первое — значит русское!

Но буквально за несколько дней, когда мы уже были готовы добавлять в бутыли наши секретный ликер монаха Периньона, который и превращал обычное сухое вино в драгоценное шампанское, сбежали сразу двое французских виноделов моих. Как такое могло произойти на самом главном этапе, перед разлитием вина в пузатые бутылки? Кто бы подсказал…

Известие сие настигло меня ночью, и, возможно, в дикой ярости моей сорвал я с головы верную папаху и ударил ею о стол!