Никон, хоть и был в бешенстве, ценного пленника лишаться не пожелал. И приказал вытащить, показать клистирной трубке, да и подлечить. Алексеева надо будет дотащить до Звенигорода и сдать Пламенному с рук на руки. Авось тот из него какую пользу выдавит.
А сам Никон…
Будь он более адекватным, он бы такое решение не принял. Но бешенство — плохой советчик.
Никон собрался выступать к армии жома Броневого. А по дороге пощипать отряды Валежного.
Вы хотите войны?
Вы получите войну!
Податаман Роман Паницкий мрачно надирался до положения риз.
Пить не хотелось.
Жить не хотелось.
После такого позора? Да хоть ты вешайся! Задница-то прошла, а вот репутация… репутацию ему эта стерва императорская погубила навечно. Землю пахать пойдешь — так и то лошадь со смеху подохнет!
А что делать?
Никон податамана, конечно, не выгнал, война идет. Но разжаловал в рядовые. Хуже того. Вместе со всеми его людьми отправил нужники чистить. Так что жизнь была — полное дерьмо. Отборное. И много…
Даже водка им смердела.
— Пьешь, атаман?
Рядом с Романом присел Федот, не спрашивая, плеснул и себе. В другое время получил бы он кувшином по голове, чтобы не наглел. А сейчас и драться не хотелось. И как-то…
Все ж Федот и старше, и мощнее, и сильнее. И лет ему около сорока, дураки до такого возраста не доживают. И чего-то он там говорит?
Роман прислушался.
— Ты подумай, атаман, ведь баба по-доброму поступила.
— Что⁉ — Роман аж воздухом подавился от удивления. — КАК⁉
— А так. Мы к ней с письмецом ехали, считай, в блуде ее обвинили прилюдно, в грязи извалять пытались. А она — императрица , могла вообще за такое приказать головы снести. Как наш Счастливый гонцу от Валежного. Помнишь?
Роман помнил.
Еще и сам поучаствовал… ладно, рук не пачкал, но рядом с Никоном был. А если бы императрица вот их… вот так? Шею он начал растирать совершенно непроизвольно.
Страшновато было.
— Во-от. А она нас, считай, целыми и невредимыми отпустила.
— А…
Теперь рука непроизвольно дернулась к заду.
— Что она могла сделать, самое малое? За наглость? Никому ж даже кожу не просекли, считай, как детей отшлепали…
Федоту тоже было обидно. Но сорок лет — это тебе не двадцать пять, и повидать побольше успел, и передумать о многом… нет, императрица решительно могла их всех положить. Рядочком.
Или в тюрьму, или еще куда…
Могла.
Она ничего такого не сделала. Их отпустили, а позор… а что — позор? Грязь не сало, высохло и отстало. Надо только подходящий момент подобрать.
Опять же…
Федот здраво оценивал свои возможности. Один он уйдет в любую минуту. Но вот насчет своего кармана… да, будь ему двадцать пять, он бы и не задумался. А ему сорок. Надо уже гнездо вить, надо задумываться о будущем. Но какое тут будущее?