А у входа нас встретил сонный представитель с бейджем и повёл показывать холодильники. Обычай пришлось отыгрывать, я честно осмотрел службу крови, задал десяток вопросов, покивал, а потом попросил разрешения пройтись по старым корпусам, «почувствовать клинику», и представитель, поняв, что чудачества русских безобидны, отпустил нас гулять в сопровождении одного охранника, которого Филипп немедленно взял в оборот разговорами.

Центр был исполином. Десятки корпусов, тысячи коек, переходы, галереи, эстакады, целые улицы под крышей, и его ночная жизнь не останавливалась, где-то катили каталку, где-то бежали двое в форме реанимации, светились окна операционных. Живое, огромное, дышащее место, за век пропитанное болью и надеждой до последнего кирпича.

И в этом состояла проблема.

— Ну и как тут искать⁈ — Фырк сидел взъерошенный, злой и его нос безостановочно дергался. — Двуногий, тут след везде. Понимаешь? Не тропка, не нора. Все им пропахло, насквозь, до фундамента, за много лет он тут каждый камень обжил. Мне неделя нужна, а лучше две!

Недели у нас не было. У нас были часы, и они истекали.

Будь при мне Искра, я прошёл бы эти корпуса Сонаром за десять минут, как проходил когда-то Муромскую больницу. Браслет на моём запястье умел держать чужие удары и молчать, сканировать он не умел.

Я стоял посреди ночного холла старейшего корпуса, куда Фырк вывел нас по самому густому следу, смотрел на тёмную лепнину под потолком и упирался в тупик, как та стена перед покоями Императора.

— Да что ж ты не позовёшь-то его, — пробурчал Фырк себе под нос, яростно вынюхивая угол, — как нас тянешь, и дело бы с концом…

Он осёкся.

Застыл, я понял, что рыжий сболтнул то, чего говорить не надо.

— Как — тяну? — спросил я.

— Никак, — Фырк сделал вид, что чрезвычайно занят углом. — Оговорился я. Устал, нанюхался тут вашего…

— Фырк.

Он вздохнул. Сел столбиком и посмотрел на меня.

— Ладно. Всё равно когда-нибудь пришлось бы. — Он поскрёб лапой за ухом. — Ты только не заводись, двуногий. С тех пор как подписан Пакт, нас всех к твоей крови тянет. Всех пятерых. Не так, чтобы силком волокло, а как… как поводок, понимаешь? Длинный, мягкий, но он есть. Я его всегда чую, где ты, живой ли. Ррык знал с самого начала, Шипа тоже, мы промеж себя это обсуждали ещё на Луне. А тебе не сказали.

— Почему?

— Потому что незачем человеку знать, что он может дёргать за поводок! — огрызнулся Фырк и тут же сник. — Не обижайся. Так старшие решили, Ррык первый. Ты хороший, но человек, а у нашего брата к поводкам, сам понимаешь, отношение больное, четыре тысячи лет как больное. Вот и молчали. И это ещё не всё. — Он помолчал. — Кровь Лукумона в Пакте, это не только про нас пятерых. Это древнее право зова. Любой дух на любой земле, если его позовёт кровь Пакта, обязан выйти. Не помочь, помогать его никто не заставит. Но выйти и выслушать обязан. Так заведено с тех времён, когда люди ещё не всё испортили.