— Возможно, казнят, — договорил за меня Филипп.

Он слушал, и с каждым пунктом плечи его опускались, потому что возразить было нечего.

— А Чен… — я закрыл блокнот. — Чен остается крайним случаем. Если всё рухнет, если к трону я не пробьюсь, я скажу ему, что делать, уже у стола. Над раскрытым животом со мной ещё никто не спорил.

— Хорошо.— сказал Филипп. — Тогда вернёмся к стене. К Императору можно попасть только сквозь неё, вы сами сегодня проверили. Аудиенции нет и не будет, все мои каналы это подтверждают, после вашего ультиматума нас мягко изолируют. Сквозь стены, голубчик, у нас ходит только один член делегации.

Мы одновременно посмотрели на Фырка.

Бурундук, дремавший на спинке кресла, открыл один глаз, обнаружил два устремлённых на него взгляда и сел столбиком.

— Так, — сказал он с подозрением. — Мне не нравится, как вы смотрите. Что придумали?

— Фырк, — начал я, — ты можешь пройти к Императору…

— И что дальше⁈ — он взвился, не дослушав. — Что, двуногий⁈ Я вам кто, полиглот⁈ Я дух, у меня два языка — русский и матерный! А у них тут, я послушал, одно «ма» четырёх сортов! Ты сам вчера всех мам Китая лошадьми обозвал, со словарём и учителем! А мне прикажешь государю ихнему пропищать про печень, про воротную вену и про то, что его девчонки помирают? На каком, спрашивается⁈

— Он прав, — Филипп потёр лоб и сам похоронил собственную идею. — За ночь язык не выучит и гений. А пантомима в исполнении духа перед Императором… нет. Нет.

В комнате повисла тишина.

Сквозь стены проходит дух. Говорить с Императором должен тот, кто знает его язык, его страну и его самого.

— Нам нужен местный, — сказал я. — Хранитель этого города. И найти его надо до рассвета. Вполне, возможно, он обитает в этом дворце.

Фырк сразу упёрся.

— Бред, двуногий, — заявил он, бегая по столу. — Хранитель, во дворце! Мы, духи, народ больничный, при страждущих живём, при живой работе. А тут что? Лак, шёлк и чиновники. Я весь этот муравейник дважды обнюхал, от подвалов до чердаков, говорил уже, мелочь кухонная по щелям, и всё. Нет тут никого. Был бы, я бы почуял.

— Именно, — сказал я. — Больничный народ. Вспомни, где живут те, кого мы знаем. Ррык, Хранитель Москвы, а сидит при Центральной Клинике. Шипа, при Владимирской больнице. Сэр Бартоломью девять веков просидел при лондонском госпитале, при главном госпитале своей земли, заметь. Хранители держатся там, где через них текут людские жизни. В дворцовом медблоке ему делать нечего, там три пациентки на весь корпус. Значит, искать его надо в главной больнице этого города.