— Печени на двоих нет, — говорил я. — Это факт, ему много лет. Чен знает это наизусть. Операция назначена. Значит, смерть Лань на столе, это утвержденная величина, заложенная в план. С ней смирились задолго до моего появления здесь.

Фырк молчал. За всё время он не вставил ни слова, сидел рядом с лампой, сгорбившись и смотрел на меня, я чуял спиной, что он видит сейчас мою ауру и что зрелище ему не нравится.

— Дальше, — я передвинул палец на край плёнки. — Вопрос, который я должен был задать себе в Москве. Зачем им я? У Чена лучшая бригада страны, опыт, оборудование. Второй хирург через полмира, без языка и своих людей, с совещательным голосом, который никто не собирается слушать. Для дела я не нужен, это мне показали в первый же вечер. Тогда для чего?

Я знал ответ уже час. Пытался найти другой, но ничего больше там не ложилось в здравую логику.

— Для протокола. Лань умирает на столе, рядом стоит чужак. Заезжий лекарь с севера, о котором потом напишут ровно то, что понадобится. Меня звали сюда отвечать. Стоять вторым у стола и принять на себя то, что нельзя вешать на национальную гордость Китая. Я удачно подвернулся, благодаря, совету нашего Императора, чтобы не пришлось валить на китайского подданного.

Вот теперь всё было сказано, в комнате стало так тихо, как бывает в операционной после слов «фиксирую время».

Странная вещь, паники не было. Ни страха за себя, ни желания поднимать среди ночи Филиппа и требовать самолёт. Вместо всего этого во мне поднималась знакомая ледяная злость, та самая, с которой я когда-то шёл на прорывные операции без прав и разрешений. Нас с девочкой посчитали расходниками.

— Двуногий, — тихо позвал Фырк.

Я поднял глаза. Бурундук сидел столбиком, прижав уши, глаза у него были круглые и серьёзные.

— От тебя фонит, — сказал он. — Знаешь, чем? Я такое чуял один раз, от Ррыка, перед тем как он пошёл рвать ту тварь у капсулы. Ты остынь чуток, а то у меня шерсть дыбом. И скажи, что будем делать? Бежать?

— Нет.

Слово вышло само, раньше любых рассуждений, я понял, что решение принято давно, ещё в покоях девочек, просто теперь оно оформилось.

— Бежать не будем, — сказал я. — Теперь мне нужна свежая плёнка, добытая законно. И план, которого нет ни у кого в этом дворце. Я им девочек не отдам. Ни одну.

Фырк шумно выдохнул, всей грудью, его уши вернулись на место.

— Ну слава духам, — проворчал он. — А то сидит, бормочет, весь красный, хмурый. Узнаю двуногого. Пойду покараулю, что ли. Плёнки твои никуда не денутся.

Спать я не лёг. Придвинул лампу ближе, собрал снимки и стал раскладывать их заново, в другом порядке, и смотрел я на них теперь иначе. Час назад передо мной лежали улики готовящегося убийства. Теперь на столе лежала хирургическая задача, самая скверная из всех, что мне доставались, с задачами я умел обращаться лучше, чем с уликами.