Утром я выложил всё Филиппу.

Старик слушал молча и я видел, как мой рассказ проходит по нему двумя волнами. Сначала человеческой, он медленно бледнел, от щёк к губам, и его рука, лежавшая на столе, один раз дрогнула.

Он понимал то же, что я понял ночью, только с поправкой на собственную роль, это он уговаривал меня в Москве, он вёз меня сюда, своими руками, через полмира, в аккуратно выкопанную яму. А потом, поверх бледности, лицо его собралось, закрылось и напротив меня сел другой человек, холодная рабочая рука Империи.

— Изложите выводы ещё раз, — попросил он. — Коротко. Как для документа.

— Печень анатомически неделима. Чен это знает. Операция по его плану означает гибель Лань на столе. Я приглашён вторым хирургом, чтобы было на кого списать. Даты не знаю, но счёт идёт на дни, — я встал. — Всё, Филипп Самуилович. Одевайтесь. Мы идём к Императору. Прямо сейчас, без записи. Он отец, он много лет запрещал резать, его обманом заставили снять вето. Он должен узнать, что подписал.

— Сядьте.

— Филипп Самуилович…

— Сядьте, Илья Григорьевич.

Я не сел. Я пошёл к двери, и тогда этот сухой семидесятилетний старик поднялся с неожиданной для его лет быстротой и встал у меня на пути. Плечом к косяку, ладонью в мою грудь, и ладонь твердо упёрлась.

— С чем вы пойдёте? — спросил он тихо и зло, и от этой тихой злости я осёкся на полушаге. — Ну? С чем? С отданной плёнкой многолетней давности, которую вам передала прислуга в нарушение всех законов этой страны? Еще её подставите. Со словами двух девочек? Это в ваших руках доказательство, голубчик, а в руках двора это уголовное дело о похищении государственной тайны, и первой по нему пойдёт ваша тётушка Сун. К вечеру ее сотрут в порошок, тихо, без суда, вы даже не узнаете. Императора убедили его собственные лекари, лучшие в стране, во главе с национальной легендой. Ваше слово против их, это пыль.

— Они умрут! — сорвался я, и голос мой ударил по комнате. — Обе, вы понимаете? Их режут через считанные дни! Молчать сейчас, это соучастие!

— А обнародовать сейчас, это приговор! — Филипп повысил голос впервые за всё время нашего знакомства. — Я вам не мешаю, Илья Григорьевич! Я вам жизнь спасаю! И им обоим тоже! Ворвётесь к императору с непонятной плёнкой и к обеду вы в самолёте, служанка в подвале, а девочки на столе у Чена, по его разметке, и защищать их будет некому! Никому, кроме тех, кто их туда положил!

Мы стояли друг против друга, старик с ладонью на моей груди, дышали оба тяжело, как после драки. Потом я отступил на шаг. Сел. Разжал кулаки.