Семён отстоял утреннюю смену, сдал её и не ушёл. Домой не хотелось, он встал у широкого смотрового стекла рядом со шлюзом, из которого просматривался кусок коридора красной зоны и, наискосок, через открытую дверь, та самая седьмая палата. Там он стоял, в паре с Леной, когда после обеда к ним тяжело подошёл Шаповалов.

За стеклом, в глубине коридора, двое в глухих костюмах перекладывали Марину Гусеву с кровати на каталку. Даже отсюда, через два стекла и десяток метров, было видно, во что превратились её ноги, багровые пятна слились в сплошные тёмные поля, посреди этих полей чернели участки, на которые Семён смотрел и понимал, что это уже некроз, что эту ткань не вернуть никакими антибиотиками. Каталку развернули и повезли вглубь контура, в реанимационный бокс, и белые фигуры двигались той особой экономной рысью, которой ходят возле больных, у которых кончается время.

Алина лежала в палате под капельницей, ее красное от жара лицо было видно в дверной проём.

А между ними ходила Ника.

Она не лежала. Семён наблюдал за ней уже второй час и понимал, что видит, сработал хребет, тот самый, фельдшерский. Ника поправила Алине подушку, сменила ей полотенце на лбу, ловко перемерила давление, что-то сказала, наклонившись, и Алина слабо улыбнулась в ответ. Потом подошла санитарка в костюме, и Ника помогала ей перестилать освободившуюся кровать Марины. Она работала. Загнанная в очаг, беременная, запертая между двумя чужими бедами, она нашла себе пост и встала на него, потому что руки, занятые делом, не оставляют времени трястись.

— Узнаю школу, — сказал Шаповалов рядом.

Ника, будто услышав, обернулась к стеклу. Увидела их троих, махнула рукой и пошла к аппарату внутренней связи на стене красной зоны. Семён снял трубку со своей стороны, пока она шла.

— Але, воля, — голос её сквозь мембрану звучал бодро, с той нарочитой бодростью, которую Семён за эти сутки научился ненавидеть. — Докладываю обстановку. Кормят на убой, компота сегодня налили двойную порцию, я почти уверена, что вы там за меня хлопотали. Скажи честно, Сём, это ты про компот договорился?

— Я, — соврал Семён. — По блату. У меня в пищеблоке связи.

— Так и знала, — она усмехнулась, и Семён увидел через стекло усмешку, у него заныло под рёбрами от того, какая она вымученная. — Передай своим связям, что компот кислит.

Она говорила ещё что-то, Семён поддакивал, и Лена рядом улыбалась, поднимала большой палец, и пару минут всё это почти походило на обычный трёп через больничное окно.

Потом Ника замолчала.

Семён увидел, как её взгляд прошёл по ним троим, по нему, по Лене, по Шаповалову, туда и обратно, медленно, и лицо её стало меняться. Смешливый прищур ушёл. Она смотрела на них через стекло так, как смотрит фельдшер на монитор, с которого перестали сходиться цифры.