— Ложитесь, голубчик, — устало сказал Филипп. — Утро вечера мудренее, а вы третью ночь не спите. В таком состоянии вы завтра наговорите лишнего кому-нибудь, у кого есть право вас выслать.

Ответить я не успел.

В дверь постучали. Тихо, дважды, стук этот был настолько не похож на уверенный, что мы с Филиппом успели переглянуться, пока я вставал.

Я открыл сам.

На пороге стояла тётушка Сун.

Она была в том же форменном платье, только поверх него теперь лежал уличный платок и по тому, как она держалась в тени от дверного света, я понял, что здесь, у моих дверей, её не должно быть ни по одному распорядку этого дворца.

Через порог она не шагнула. Стояла в коридоре и обеими руками, на вытянутых ладонях, держала перед собой свёрток. Плотный, перевязанный крест-накрест выцветшей тесьмой, обёрнутый в ткань, которая когда-то была наволочкой, я разглядел застиранный цветочный узор. Руки её дрожали. Мелко, честно, не скрывая.

Я протянул ладони, и она осторожно вложила в них сверток.

Он был тяжелее, чем выглядел. Бумага. Много старой бумаги и что-то жёсткое, листовое внутри.

Тётушка Сун подняла на меня глаза, в темноте коридора они казались совсем чёрными, и произнесла несколько слов по-китайски. Голос у неё оказался низкий, говорила она медленно, вбивая каждое слово, как вбивают гвозди, на которых потом висит жизнь.

— Спасите обеих, — тихо перевёл Филипп у меня из-за спины, и я услышал, что у старого дипломата сел голос. — Они друг без друга не дышат.

Она поклонилась, в последний раз, скорее свёртку в моих руках, чем мне, повернулась и ушла.

Дверь я закрывал на ощупь, не глядя, потому что глаза мои уже были заняты.

Свёрток лёг на стол под лампу. Тесьма задубела от времени и не желала развязываться, я не стал воевать с узлом и разрезал её ножом. Ткань развернулась и на стол легло содержимое, которое двенадцать лет кто-то прятал, перепрятывал и берёг, рискуя всем, что у него было.

Бумаги. Пожелтевшие, хрупкие на сгибах листы, исписанные от руки убористыми столбцами иероглифов, с печатями, с вклеенными таблицами, я узнал структуру с одного взгляда, потому что структура одинакова на всех языках. Протокол операции. Наркозная карта с кривыми, листы назначений, температурные графики. Целая история той ночи, день за днём, включая, судя по толщине, и ту страшную неделю, о которой говорил Филипп.

— Я не прочту, — сказал я. — Филипп Самуилович, эти листы ваши, до последней строчки. А это…

Это лежало на дне свёртка, между двумя листами картона, и мои руки, вынимая, сделались очень аккуратными.

Плёнки. Четыре больших рентгеновских листа, потемневших по краям, с трещинками эмульсии, со штампами в углу. Я поднял верхний лист к настольной лампе и посмотрел на просвет.