Двое у стены перестали делать вид, что заняты. Ассистент с планшетом окаменел. Филипп переводил, и я слышал, что он не смягчает ни слова, потому что смягчать здесь было уже нечего.

Чен выпрямился и нервным движением сжал колпачок маркера.

— План операции утверждён на высшем уровне, — сказал он. — Доли распределены оптимально. У вас, коллега, совещательный голос.

— Тогда слушайте моё совещание, — сказал я, и голос у меня сел. — Вы списываете одну девочку в утиль, профессор. Заранее, разметкой, до первого разреза. Я пока не знаю, зачем вы это делаете, и я это выясню, обещаю вам. Но под плановым убийством моей подписи не будет. Ни на одном документе.

— Вы приглашены как ассистент, лекарь Разумовский, — Чен вернул колпачок на маркер, и щелчок прозвучал, как затворный. — Прошу соблюдать субординацию. Разметка окончена. Всем спасибо.

Он отвернулся к своему планшету, и это движение было точкой, поставленной в разговоре. Двое у стены ожили, засуетился ассистент, кто-то накрыл девочек вторым слоем простыней, седация выходила, скоро им просыпаться.

Я стоял над столом, унимая в себе то, что не имело права выйти наружу при спящих, и в эти секунды поймал взгляд из дальнего угла.

Тётушка Сун смотрела на меня.

Русского она не понимала, медицинских терминов тем более, и вряд ли она поняла нашу перепалку. Ей это было без надобности. Она сорок лет прожила во дворце, где выживают только те, кто умеет читать людей поверх слов, она прочла всё, как чужак с севера встал над её спящими девочками против великого профессора, как кричал, тыча в разметку, как требовал, ничего для себя не выгадывая и подставляя под удар собственную голову.

Взгляд её длился долго, дольше, чем позволено прислуге смотреть на гостя двора, на самом его дне я увидел, как качнулись те самые весы, которых нельзя было касаться чужой рукой.

Потом она опустила глаза, шепнула что-то спящим девочкам, одними губами, без звука, поклонилась и выскользнула за дверь.

Вечер я провёл в кресле, в покоях, градус напряжения во мне не падал.

Филипп сидел напротив и четвёртый раз за час подливал мне чай. Разбор процедурной мы прогнали дважды, по репликам, и оба раза выходило одно и то же, я проиграл. Проиграл вчистую, с занесением в чьи-нибудь протоколы. Разметка утверждена, линия по печени стоит, где стояла, мой совещательный голос прозвучал и растворился. До операции оставались дни, точной даты мне, разумеется, никто не называл, и все мои улики против этой даты состояли из чужой оговорки, старого рубца и доклада духа, которого не предъявишь ни одной комиссии мира.