Филипп зашёл к вечеру, доложил, что борт готов, вылет утром, документы у него, и по случаю окончания миссии налил нам по рюмке чего-то из посольских запасов, по одной, за девочек. Свою я выпил за него, за старика, который месяц держал на себе половину этой истории, и Филипп сделал вид, что не понял тоста. Посидел немного и ушел к себе.

Чемодан был собран. Билеты лежали на столе. За окном темнел Пекин, который я, к собственному удивлению, успел почти полюбить, и впервые за месяц вечер ничего от меня не требовал. Завтра домой, к Нике, к команде, к обоям в детской, про которые мне было сказано отдельно и с нажимом.

Я сидел в кресле, крутил в пальцах нефритовые половинки на красной нити и был, кажется, просто счастлив, спокойным, усталым, заработанным счастьем.

Зря я, конечно, расслабился.

Стук в дверь раздался в десятом часу вечера.

Три тяжелых удара из тех, которые не спрашивают разрешения, а объявляют о себе. Фырк вскинул голову с подушки. Я открыл.

За дверью стояла дворцовая гвардия. Четверо вооруженных гвардейцев в парадной форме Старший из них произнёс по-русски, без интонации, фразу, в которой каждое слово было камнем.

— Его Императорское Величество требует вас к себе. Сейчас.

Требует. Не приглашает, не просит, не будет рад видеть. И требует «сейчас», ночью, накануне вылета, устами вооружённого караула.

— По какому вопросу? — спросил я.

— Нам не сообщается, — ответил старший.

Фырк взлетел мне на плечо и вцепился когтями, сквозь рубашку, до кожи.

— Двуногий, — прошептал он мне в самое ухо, и от его шёпота по спине пошёл холод, потому что Фырк не шептал никогда. — А мы точно… мы точно всё правильно сделали на операции?

Ответа у меня не было. Девочки шли на поправку, цифры стояли идеальные, вечером я сам смотрел последние листы. Всё было правильно настолько, что вооруженный караул у моей двери не лез ни в одну картину мира.

* * *

Муром. Диагностический центр.

Коридор они прошли в том рабочем темпе, который в отделении включался сам, и Ника, поспевая за ними, чувствовала себя человеком, случайно вставшим на эскалатор.

— Так, ладно, ребят, — она начала отставать у лестницы и махнула рукой. — Я домой пошла. Я в декрете, меня ваши авралы не касаются, у меня по расписанию положительные эмоции.

— Тебя тоже звали, — бросила Зиновьева через плечо, не сбавляя шага и не оборачиваясь. — Кобрук сказала, всех. И Орлову-Разумовскую, отдельно сказала. По фамилии. Просила тебя найти, но ты по счастливому стечению обстоятельств оказалась здесь.

Ника остановилась..

Главврач больницы экстренно собирает команду Центра, это понятно, это бывает, тяжёлое поступление, проверка, что угодно. Но фельдшер в декрете в такие сборы не входит. Она входит в них только в одном случае, если дело касается ее лично, и Ника перебрала в голове варианты того, что могло касаться лично её, и ни один ей не понравился.